Они танцевали посреди зала, и музыка гремела в такт моему сердцу. Но что ещё хуже: я видела, что и Фил смотрит на них так, будто ему не просто неприятно, а больно видеть их вместе.

Тут уже я испытала, что означает «дышать через сдавленную грудь». Словно кто-то сдавил мои рёбра изнутри в попытке сломать грудь и вырваться наружу. Мгновение — и вот я снова могла дышать, но в висках сильно стучало.

Я сжимала подлокотники кресла. Хуана внутри требовала крови — вскочить, вырвать у неё волосы, разбить ожерелье об пол. Но я — Анна — держала лицо.

«Он хочет, чтобы я устроила сцену, — поняла я. — Чтобы доказать всем: я безумна. Не дождёшься».

— Ты смотришь на неё, — сказал Филипп тихо.

— Я смотрю на отца, — ответила я. — А ты смотри на меня, потому что за нами наблюдают, милый.

Он повернулся. Посмотрел. В его глазах была растерянность — и странная благодарность. Будто он только сейчас разглядел во мне что-то такое, чего раньше не замечал.

Я не была этому рада, мне не нужны его подачки.

— Ты не ревнуешь? — спросил он спустя мгновение.

— Ревную, — я улыбнулась ледяной улыбкой. — Но я умею ждать. И ты вскоре поймёшь, где скрыто истинное золото, а где ничего не стоящие стекляшки. А ты — помни, что мы договаривались.

Он едва коснулся моих пальцев, а когда я повернула голову, то отдёрнул руку, сделал вид, что всё это вышло случайно.

Танец, наконец, кончился.

Фердинанд подвёл Марию к столу, усадил рядом с собой — напротив меня. Ближе, чем позволял этикет.

— Очаровательная девушка, — сказал он. — Почему я не вижу её среди приближённых королевы, моей дочери?

— Её место среди моих фрейлин, отец, — ответила я. — Я и так возвысила её, хотя мадемуазель не происходит из старинного дворянского рода.

Мария потупилась, но уголки губ дрожали.

Я попала в самую точку, в больное место: семья Марии была богата, но не слишком знатна, из новых дворян.

— Ваше величество так добры, — прошептала она.

— Я не добра, — я взяла кубок. — Я справедлива.

Фердинанд откинулся на спинку стула, разглядывая меня, мужа, Марию. Он проверял. Он хотел увидеть трещину.

Я не дала ему ни шанса.

— Расскажите, мадемуазель, — обратился он к Марии, — как вам живётся при дворе? Не слишком ли строга наша королева?

— Ваше величество… — Мария замялась.

Филипп с удовольствием наблюдал за этой сценой.

— Отец, — я перебила, — если вас интересует жизнь моих фрейлин, спросите у меня. Я отвечу. Мадемуазель Ропен — образец добродетели. Не так ли, Филипп?

Я повернулась к мужу. Он посмотрел на меня — и я увидела, как он понял. Я даю ему спасительную соломинку.