живучесть. Вместе с тем, приёмы этого передёргивания неустанно «прогрессируют»: субпродукты не довольствуются более обесцениванием и деформированием оригинала, они пытаются занять всё жизненное пространство, выставляя свою пресную баланду как некое высшее достижение. Так, на телевидении сборище блеклых карьеристов именует себя «Клубом поэтов» 3 и предаётся непыльной работёнке крикливого очернения всего того, что они беспардонно скопировали, опуская первоисточник до своего уровня – который был и остаётся уровнем их публики. Оправданием такого отупляющего упрощения неизменно служит «мода» – сводящаяся без разбора ко всему, что способно хотя бы на полчаса увлечь самого бесцветного столичного сноба, – но также слепое обожание всего, если можно так сказать, свеженького (пусть и непропечённого). Мы не в силах воспрепятствовать повальному использованию ярлыка «сюрреализма» и ничего не можем поделать с некоторыми художниками, предающимися сновидческому творчеству на потребу светским салонам, или «мыслителями» (в числе которых, увы, Эдгар Морен 4 ), перед лицом практически полной апатии революционных сил разрабатывающими жилу «проспективного мышления», где под прикрытием «планетарного» релятивизма со скрежетом зубовным соединяются самые несоразмерные идеи. Но та чудовищная размытость , что отличает нынешнее состояние мысли, по крайней мере позволяет нам яснее очертить непримиримый характер наших собственных устремлений. Все те, кто лишь пожимает плечами при упоминании великих поэтов и философов XIX века и, надсаживая грудь, провозглашает их устаревшими, прибегая к откровенно смехотворным аргументам («как и множество иных немецких мыслителей, Маркс и Энгельс были величиной, хотя и не сильно представляли, на что это величие пустить», “Planète”, № 23), или те, для кого «бессознательное Фрейда чересчур абстрактно», а его «мыслительные приёмы остались в прошлом», повсеместно насаждают тошнотворную уверенность в том, что мы‑де живём в особенно «воодушевляющее» и блестящее время: в этом, однако, они предстают лишь недостойными наследниками веры в Прогресс, составлявшей одновременно силу и слабость тех, кого они поносят. Неистребимое самодовольство, к которому они приучают прикормленные ими толпы, основывается на всё более масштабном разбазаривании культуры, превращающейся (диалектически, как бы им это ни претило) в безудержную гонку за дешёвой «сенсационностью». Практически полная утрата высокого вкуса в том, что касается поэзии; капитуляция художников перед спекулянтами;