коллективной жизни группы. Чедвик вскользь замечает, что «были и другие», имея в виду женщин-сюрреалистов, входивших в состав группы, однако ни одного имени она не упоминает, оказывая медвежью услугу таким женщинам, как Анни Лебрен, Мими Паран, Марианн Ван Хиртум, Мари Уилсон, Джойс Мансур, Эмила Медкова, Элис Фэрли, Алена Надворникова, Ева Шванкмайерова и остальные. * * * «Перенося мужское воображение на женщину и тем самым подогревая его, Бретон и Пере превращают её в абстракцию, обобщение и идеал» («Женщины-художники и сюрреализм», с. 65) «Сюрреалистический идеализированный образ женщины лежал ярмом на шее женщины-художника…» (там же, с. 66) Идеализация Женщины? Это обвинение, которое неофеминистки, включая Чедвик, выдвигают в адрес сюрреализма и сюрреалистов, звучит особенно часто. Удивительно, почему при столь шаблонных, регулярных повторах оно не наводит тоску, переходящую в нарколепсию, на всех тех, кто его высказывает и с ним соглашается. Для нас нет ни малейшего сомнения в том, что люди, принимающие это обвинение на веру, ничего не смыслят в грёзах, в сновидениях или в поэзии, зато им не понаслышке знакома критическая пассивность и податливая амнезия сна – сна, который не решается проникнуть в самопознание глубже обычного и содрогается, едва лишь среди знаков сновидческого воображения забрезжит проблеск грёзы. Сама по себе такая критическая летаргия ещё представляет некий интерес хотя бы как симптом подавленного культурного и исторического состояния, укреплению коего она способствует. Однако при сопоставлении с эротическим величием и поэтической свободой, обнаруженной сюрреалистами, а также с творческими опасностями, которые пришлось преодолеть на пути к этим открытиям, подобное обвинение тотчас переносится обратно к той психической дезориентации, где оно и созрело. Сон без грёз всегда казался нам пустой тратой времени, особенно если это интеллектуальный сон – такой, который позволяет бесконечно продолжать академическое продвижение к идеологической лжи. В том, чтобы пересказать сон с самой что ни на есть пронзительной ясностью так, будто в нём и не намечалось перехода от восприимчивости сознания к его выражению и освобождению, заключается сомнительная ценность любой иллюзии. Однако грезить с открытыми глазами, полностью владея своим разумом и телом и преодолевая привычные навязчивые идеи из кошмаров, значит исполнять в высшей степени сюрреалистический зарок. Вот отличительная черта сюрреализма как движения, обладающего революционной выразительностью.