— Сейчас будем! — подтверждает получение сигнала любимая.

Мы выскакиваем из дома, запрыгивая в карету. Мгновение спустя на крыше будто оживает Горыныч. Рев какой-то очень отчаянный — или мне это только кажется? Но карета несется на пределе своих возможностей, потому что я нажал на камень максимальной скорости. Мы буквально летим в школу, где сейчас очень нужны именно мы с Варей.

— Сережа, — обращается она ко мне, — пилотку давай! Не зря же ты ее взял?

А, действительно…. Но тогда ребенок, получается, из той войны? И переходный мир ее ничуть не успокоил… Это не очень хорошо, ибо значит, что мы можем столкнуться с большими неожиданностями. Много чего враг творил на нашей земле, много… Карета несется, а я надеваю пилотку так, чтобы красная звезда была видна. Если я прав, это ребенка успокоит, а если нет, то хуже точно не будет.

Карета тормозит, аж хрустнув рессорами. Мы с Варей выскакиваем из нее и бежим что есть мочи, ведь, возможно, дорога каждая секунда. Кто знает, в каком состоянии ребенок и что она подумала, увидев дверь в комнату, которую я, помнится, гранатой проверить хотел.

Плач мы слышим издали, при этом я чувствую, что мои волосы сейчас встанут дыбом: маленький ребенок, слишком маленький. Мы пробегаем сквозь комнату, не обращая внимания ни на что, выскакивая прямо перед Ладой Мирославовной, отчего та вздрагивает. А у ее ног, намертво в них вцепившись, плачет ребенок лет пяти. Вот это уже плохо, потому что, получается, когда она погибла, ей столько и было.

Сначала малышка сжимается, а потом видит наши пилотки, и плач моментально как отрезает. Вот только смотрит она на нас как на чудо. Как на самое волшебное чудо в своей жизни, отчего я уже хочу взять ее на руки, но Варенька успевает первой.

— Маленькая, — ласково говорит она. — Ну чего ты испугалась?

— Га-га-газовка… — почти шепчет ребенок, и я понимаю, откуда она.

От этого понимания мне очень больно, просто невозможно объяснить, как больно становится в груди, потому что совсем малышку в той, самой первой жизни убили звери. Неизвестно, нашего мира или другого какого-нибудь, но переходный мир ее точно успокоить не мог. Малышке нужны «наши». И тепло. А еще я понимаю, что у мамы будет еще одна доченька, потому что этого ребенка, кроме нас, не поймет никто.

— Ну что ты, маленькая, — Варенька моя очень ласкова, она все-все у меня понимает, ведь она знает, что такое эсэс. — Это не газовка, это просто вход, мы тебя так ждали, так ждали, просто глаза все проглядели, тебя ожидаючи!

— А я же умерла… — непонимающе смотрит на нее девочка. — Мы все умерли, — речь ее характерно нечеткая, но нам и так все понятно.