— Что ты, — улыбается ей моя любимая. — Ты просто в волшебную страну ушла, понимаешь? Теперь будет много хлеба, молочка и масла… А мы сейчас к маме пойдем, хочешь?
— Очень… — шепчет доверчиво прижавшийся к ней ребенок.
— Лада Мирославовна, мы ее забираем домой, — информирую я учительницу. — Для школы она маленькая еще, вот подрастет, тогда…
— Забирайте, дети, — кивает нам уже все понявшая плачущая Лада Мирославовна.
Мы проходим комнату идентификации насквозь. Нечего тут идентифицировать, она наша, и все. Спускаемся по лестнице, когда я кое-что вспоминаю.
— Батюшка-домовой, — обращаюсь я к ближайшему углу, — дай, пожалуйста, нам кусочек хлебушка — ребенка покормить.
— Держи, лекарь, — слышу я кряхтенье школьного домового. — Будь здрав.
Я благодарю его, аккуратно беря в руки действительно маленький кусочек хлеба, но наша новая сестренка его хватает, как будто отобрать хотят, а Варя ее тихо инструктирует не съедать все сразу. Мы едем домой, а я думаю о чудовищном оскале той войны. Малышка была уверена, что та самая комната — это газовая камера, и пыталась уговорить учительницу пожалеть ее, не похожа, знать, Лада Мирославовна на эсэс.
Так мы и приезжаем домой…
Глава двадцать шестая
Совсем недавно мне было скучно — ну что же, теперь пришлось об этом позабыть. Малышка, безымянная вначале, легко пошла к маме на руки, а я рассказывала, что делали с ней страшные нелюди, что страшней самых диких зверей. Я рассказывала и видела: мама понимает, она все-все понимает…
Ну а теперь у нас прибавляется динамичности жизни. Названная Машенькой, потому что так сама захотела, малышка осваивается. Как она пила молоко… Мы, когда ее только принесли, выдали большую кружку молока и хлеб с маслом и сахаром. Как она это ела, мама даже расплакалась от увиденного.
И я понимаю: каким бы добрым ни был переходный мир, таким израненным детям он не поможет. Для них есть мы — скорая колдолекарская помощь. И это, в том числе, наша работа — лечить не тела, но души. Кстати, о душе… Ночью кричит наша Машенька очень страшно, поэтому на второй же день я беру цепляющуюся за меня сестренку, чтобы отвезти ее к Евлампию. Эту память надо бы совсем стереть, навсегда, чтобы не было ее больше!
— С чем пожаловали, лекари? — интересуется царев лекарь.
— Сережа, расскажи, — прошу я, а сама играю с малышкой, чтобы она и не подумала, что здесь врачи. Кто знает, в каком она лагере побывала!
— Малышка была… — Сережа вздыхает и начинает свой рассказ.
Он повествует, а я отвлекаю Машеньку, она уже улыбается, но смеяться боится, просто замирает и прижимается ко мне изо всех сил. А любимый говорит, что память сестренки нашей надо притушить, а лучше вообще удалить, но Евлампий только качает головой. Он все понял, просто есть какие-то нюансы, о которых мы ничего не знаем.