— Сейчас щи доедим, — мягко говорит мой любимый. — А потом и сладкого, чтобы улыбалось моей милой.

— А можно мне хлеба… нашего? — тихо спрашиваю я, обнаружив, что пока говорю шепотом, все вроде бы в порядке. То есть нет ни заикания, ни чего-то другого.

— Можно, моя хорошая, можно, — вздыхает Сережа, гладя меня. — Сейчас дам.

И он действительно дает мне в руку кусочек нашего пайкового хлеба, который я сразу же засовываю в рот. Чуть кисловатый вкус, привычный уже, можно сказать, избавляет меня от легкой тошноты, а еще дарит ощущение, как будто мы среди своих. Сережа, убедившись, что я поела, очень быстро уничтожает свою порцию — минуты за три, только ложка мелькает, а потом садится рядом, принимаясь гладить меня. Я цепляюсь за его руку, прижимаясь к ней щекой. Что с нами будет?

Я не знаю, чего мне ждать, да и окружающее пространство не фиксирую, только почувствовав, что Сережа тянет с меня штаны. Зачем он это делает, я понимаю, зажмуриваясь — сразу же накатывает страх. Учитывая сон, меня действительно надо переодеть, чем и занимается любимый, меняя и белье.

— Будет возможность — постираемся, — говорит он мне. — Я пока на тебя свои запасные надену, хорошо?

— Хорошо, — киваю я. Меня, конечно, лучше бы помыть, но пока никак. Кто знает, как я отреагирую на полное обнажение.

— Вот, матушка, — слышу я голос в коридоре. — Истинные они, но девочке плохо, да и мальчик неведомо на чем держится…

— Воины, помню, — вторит ему голос постарше. — Дай им полежать спокойно.

— Да, матушка, — подтверждает первый, девчоночий голос.

Все стихает, а я снова уплываю в дрему. Но я не хочу! Не хочу этих страшных, просто жутких снов! Что мне делать? Сережа меня обнимает, отчего на душе вдруг становится очень спокойно. Как врач, я понимаю, что нужно делать, но сосредоточиться на этом не могу, потому что сейчас я просто ребенок. И сделать что-либо сейчас я не могу, мне просто страшно, и все. Кажется, стоит отвернуться — и сразу же в дверь и окно полезут фрицы. От этого ощущения я тянусь к гранате, выложенной Сережей на стол.

— Дай, пожалуйста, — прошу я любимого.

— Возьми, — любимый все понимает, глядя, как я прижимаю гранату к груди.

Он вздыхает, а мне так хоть немного спокойнее делается. Что происходит вне нашей комнаты, мне не слышно, отчего создается ощущение, что всех уже убили, остались только мы с Сережей. Настроение катится в пропасть, и я опять плачу. С одной стороны, я понимаю почему, но с другой… Как заколдовали, честное слово. Наверное, выгляжу я как Несмеяна на картинке, отчего мне не очень комфортно.