Клуб «Родина» встретил нас уютным гомоном. В фойе у кассы толпились люди в очереди за билетами.

— Куда прешь! Колька, вас здесь не стояло!

— Ты чё? Я раньше тебя пришёл.

Внутри меня ждал сюрприз.

Билетёрша, строгая, но добрая женщина, качая головой, гаркнула:

— Ну-ка тише, молодёжь!

У касс волшебным образом воцарилась тишина.

— Сашок, проходи с Марией без билета! — крикнула Тома Петровна, подмигивая.

— Это за что такая честь? — спросили в толпе.

— За то, что в районе лучшие фильмы для нас добыл! Директор велела выписать контрамарку.

— И мне тоже полагается, я тоже старался и фильмы добывал! — послышался знакомый голос.

— А ты, Лёонид, оплачивай на месте! — строго сообщила билетёрша, но глаза её смеялись.

Лёня повёл подбородком и полез в карман.

В полумраке кинозала я устроился в середине зала, а Лёня с Марусей, перешёптываясь, пробирались на задний ряд — классика жанра.

На экране заиграли титры «Игры в четыре руки» с Бельмондо. Фильм привёл меня в восторг!

Каждый кадр — как глоток шампанского.

Париж, переливающийся огнями, этот неповторимый стиль Бельмондо, его фирменная полуулыбка, когда он обводит всех вокруг пальца. Потом Венеция.

Я заворожённо следил за авантюрой героя, ловя каждый поворот сюжета.

Мне нравился Бельмондо. Его фирменная походка — ленивая, чуть раскачивающаяся, будто он не идёт, а плывёт по европейским мостовым.

Дерется, смеётся, флиртует с женщинами. Примерно как я. Или я как он.

В сцене, где его герой обыгрывает всех врагов в покер, я невольно затаил дыхание.

Вот он делает вид, что задумался — медленно прикуривает, выпускает дым колечком, а глаза в это время вычисляют каждую мелочь.

Когда Лёня с Марусей вышли после сеанса — она с растрёпанной причёской, он с глуповато-счастливой улыбкой — я только усмехнулся.

У каждого сегодня своё кино. У них — романтика на заднем ряду. У меня — Бельмондо, джаз и мечты о Париже.

Я очень любил нашу страну, но был уверен, что когда-нибудь в будущем поеду на соревнования за границу, может, даже в капстрану, может, даже в Париж.

Утро было жарким даже для начала июня. Я ехал по пыльной дороге в колхоз (название), и наш гоночный УАЗ подпрыгивал на выбоинах, поднимая тучи рыжей пыли.

В открытые форточки врывался терпкий аромат полыни, смешанный с запахом нагретой земли. Где-то в траве прятались кузнечики.

Они высоко выпрыгивали при приближении «Дуремара», будто торопились разглядеть, кто к ним пожаловал в это короткое северокавказское лето.

Полчаса назад я позвонил Зауру в Новый Батако и сообщил, что еду к нему.

Семён Семёнович спокойно выслушал меня, фыркнул и сообщил, что «видал он этих проверяющих, сам знаешь, на чём».