Я не стал обниматься, потому что мой приезд уже произвёл маленький фурор, несколько пар глаз наблюдали за нашей встречей, и я не хотел компрометировать Лёнину девушку.

Поэтому я сразу метнулся к багажнику.

Я едва успел выгрузить первый ящик с киноплёнками на ступени клуба, как в окнах в округе задвигались занавески.

Лёнина девушка улыбалась. Она смотрела на ящик с растерянным видом.

— Что это? Не верю своим глазам.

— То самое! «Вокзал для двоих» — две серии, Гурченко с Басилашвили и Михалковым. «Вам и не снилось» — лично для тебя.

Я продолжал выгружать коробки с блестящими металлическими футлярами, похожими на шайбы. Маруся смотрела на всё это во все глаза.

— Ну как, довольна? — я откинул крышку первого ящика с гордостью фокусника, вытаскивающего из шляпы не кролика, а целый зоопарк, и показал названия фильмов на крышке.

Маруся заглянула внутрь и ахнула:

— Да ты ж, Санек, мне всю душу вынул!

— Это ещё не всё, — хитро прищурился Саша, доставая две плёнки в ярких индийских обложках, — для жены товарища председателя!

— Не может быть… — Маруся схватилась за сердце, будто у неё случился инфаркт счастья. — «Зита и Гита»⁈ «Месть и закон»⁈ Да как ты… Да где ты…

— И «Господин 420», — добавил я, наслаждаясь её реакцией, — всего пятнадцать фильмов. Есть французские с Бельмондо.

Маруся вдруг замолчала, прижала плёнки к груди и посмотрела на меня так, будто я только что привёз ей не кино, а ключи от рая.

— Саня… — голос её дрогнул. — Да ты понимаешь, что теперь вся станица будет у меня в клубе ночевать?

Она смеялась.

— Ну, значит, билеты будем продавать и на ночной сеанс, — рассмеялся я в ответ.

— Марусь! Ты там чего застыла? Народ-то уже от любопытства с ума сходит! Чего там?

Из двери высунулись сразу три женские головки и наблюдали за нами.

— Вот полюбуйтесь, у нас в станице новый герой! — крикнула она через плечо молодым женщинам, бесцеремонно разглядывающим меня.

— А новый герой-то холостой? — отшутилась вопросом одна из них, — он тебе кто?

Их лица сверкали любопытством.

— Тебе-то что, Нюрка? Ты за мужем. Брат он мне, троюродный.

Ну вот и определились с родством, подумал я про Марину. Надо будет как-то эту ситуацию проконтролировать. Чтобы они не пересеклись.

— А я, может, не для себя, я, может, для племянницы, хорошенький, как ретивый жеребец, такого в хомут — и пахать.

— Типун на язык тебе, Нюрка, ты своих зятьёв вон запрячь не можешь, а туда же, — вступилась за мою честь Муся.

Это была весёлая бабья словесная дуэль, перестрелка простыми по форме станичными остротами.

В которой ощущалась та самая народная поговорка о том, что в каждой шутке доля шутки, остальное — всё правда.