Защитник тявкнул-хихикнул. Кетчвайо все еще качал головой. С такой силой, что, будь она на гайках, уже сорвалась бы.

— Я лучше умру, отец. Почему этого не сделаешь ты? Давай, я разрешаю, — проревел Ке, словно обращался к кому-то очень далеко.

У Ке имелся норов, но я еще никогда не слышала, чтобы он обращался к отцу так. С такой злобой.

— Ке, Кетчвайо, послушай, просто выслушай меня, пожалуйста, — сказал дядя. Тихо. Спокойно. Любя.

— Эй-эй-эй! Хватит! Хватит! Не тяните целый день! Хватит уже спорить, вы же не самки старые, — рявкнул командир.

— Ты знаешь, я свое уже прожил, сынок. И жизнь у меня была щедрая, не пожалуешься, и я благодарю за нее Господа за каждый день. И за всех вас — вы лучшее, что у меня есть. Но какой от меня толк, Ке, если ты умрешь, а я останусь? Чем я тут помогу? И как долго? С каким здоровьем? Слушай, если это велит Бог, да будет так, — сказал дядя.

— Бог, серьезно?! Какой извращенный, безумный, мерзкий Бог допустит такое зло? Что это за проклятый Бог такой, отец?! — взорвался Кетчвайо.

— Прошу, сын, прошу, пойми, — умолял дядя.

Кажется, тогда я видела не Кетчвайо. А может, его. Просто не видела его таким раньше. Я его не узнавала. Словно им что-то овладело. Его тело дрожало. Но не от страха. Его глаза пылали. Он дышал часто, тяжело. Смотрел на отца с чем-то, даже не знаю, с каким-то презрением, разочарованием, словно дядя его подвел. Обманул. Оскорбил. И тогда Ке обернулся к нам, сгрудившимся под маброси. И я поняла, что он ищет глаза матери. Нашел и долго всматривался в них. А потом Ке тряхнул головой, сплюнул. У него хлынули слезы, целая река. Он повернулся к отцу. У того по щекам струилась своя река. Так они стояли, глядя друга на друга из-за потоков.

16. Мокрая молитва

Всю жизнь я слышала, как о слезах говорят, что это тоже язык, что это своего рода слова. И в тот день, под тем маброси, я увидела — услышала, поняла — ясность, совершенное красноречие слез. Потому что одними лишь слезами дядя СаКетчвайо сумел сказать сыну, напомнить Ке, кто он, что его имена — Кетчвайо Звелибанзи Будущее Кумало, сын Сакиле Батакати Джорджа Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало, сына Мехлулисисве Нквеле Кумало, сына Мкулунйелвы Сакиле Кумало, сына Мпиломпи Кумало, сына Сомизи Длунгване Кумало, сына самого уНкулункулу, Превысшего Бога. Что с материнской стороны он сын Нтомбийеланги Эмили Млотшвы, дочери Нонкебы Гумеде, дочери Ноксоло Хлабангане, дочери Нканйези Гатшени, дочери Занезулу Млотшвы, дочери Номфулы Кумало, дочери самого уНкулункулу. Что все его предки сошлись, чтобы подарить его, Ке, принести его тело, которое он занимает в этот страшный момент, как сошлись и земля, и небеса, и реки, и деревья, и ветер, и все, что живет и дышит; и что он — общая молитва всех этих великих стихий. Одними лишь слезами дядя сказал Ке, что он драгоценный, драгоценный дар. Что он любит его любовью глубже, шире океана, любовью истинной, славной и совершенно божественной; и что эта любовь — не просто все, но и больше самого ужасного мгновения под маброси, что она превыше времени, превыше пространства, превыше смерти, превыше всего и вся — наивысшая любовь. И чтоб Ке никогда и ни за что об этом не забывал, чтоб носил знание в себе, чтоб знал, что, пусть эти злобные бесы в красных беретах и камуфляже делают с ними, с нами что угодно, Ке всегда будет связан с ним неразрывными узами; и чтоб помнил, что разлука — это не стирание и не уничтожение, и к тому же она только временная. Чтоб Ке помнил, что он лучше зла в красных беретах, ведь он — грация, красота и достоинство, и, что важнее — чтобы Защитники не опустили его на свой низменный уровень, чтобы он не позволял себе опускаться. Чтобы и дальше любил себя, невзирая на то, что произойдет, невзирая на грядущую тьму, ведь даже тьма расходует всю тьму и упирается в свет, ведь, как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом, а когда этот рассвет настанет, Кетчвайо нужно взглянуть на себя в его сиянии, и тогда только любовь к себе, мир с собой не дадут ему рассыпаться. И затем дядя, христианин и, как моя мама, прихожанин церкви Братства во Христе, одними лишь слезами произнес «Отче наш», то есть проплакал: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Мы слышали каждое слово молитвы громко и четко в ужасном потоке, хлеставшем по щекам дяди СаКе. Сказав «аминь», он утер слезы. И мы все поняли, что старший, наш отец, сказал последнее слово — и больше говорить нечего.