— Война, Петрович, она никого не жалеет, — вздохнул второй, щуплый с запавшими глазами.

Третий просто молча затряс головой, соглашаясь с высказываниями товарищей.

Я шел в их сторону, но будто мимо. В паре шагов от конечной цели остановился, сунул руку в карман, затем похлопал по второму, сделал расстроенное лицо и громко цыкнул сквозь зубы. Покрутил головой, будто ищу, у кого «стрельнуть» папироску или табачку. «Заметил» санитаров и двинул уже целенаправленно к ним. Мишка молча сопел сзади, не отставал.

— Здорово, братишки. Покурить не найдется? — спросил доброжелательно, с искренней улыбкой.

— А как же ж. Найдется. — Ответил, конечно, плечистый. Тот самый Петрович, который рассказывал о недавних событиях. Он у них, видимо, за главного, — Вот, на. Затянись браток.

Он протянул мне свою недокуренную самокрутку. Не предел мечтаний, но главное — завести беседу. Правда, совать в рот посторонние предметы, которые еще кто-то обмусолил, желания не имелось. Некоторые привычки из прошлой жизни не перебить даже фронтовой реальностью. Я взял «козью ножку» и передал ее Карасю. Основная работа на мне, но он пусть тоже поучаствует.

Мишка с сомнением посмотрел на мою руку, затем взял табачок и крепко затянулся.

— Это брат мой, двоюродный. Федор, — пришлось пояснить плечистому и остальным, — Я не балуюсь, а он совсем никак не может без курева. Только — немой, сам не попросит. Под бомбежку еще в сорок третьем попал, контузило крепко. С тех пор ни слова сказать не может. Мычит да руками машет. Вот так глянешь — ну чистый дурачок.

Конечно, упустить возможность поглумиться над товарищем было выше моих сил. У нас это превратилось в некую традицию — подначивать друг друга при первой же возможности. Не в ущерб службе, естественно. Мы давно вели негласный счет подобным «подставам». Пока что бывший марвихер уверенно лидировал — восемь-семь в его пользу. Нужно было срочно отыгрываться.

До сих пор помню, как пару месяцев назад под Николаевом этот гад с самым скорбным видом шепнул хозяйке хаты, где мы задержались на постой, будто я — блаженный, страдающий заразной дурной болезнью. В итоге бабка шарахалась от меня как от прокаженного. Пришлось два дня есть из отдельной треснутой плошки и спать в самом сыром углу сеней. А Мишка сидел в тепле и давился беззвучным смехом.

Или когда раскалывали одного мутного барыгу на толкучке. Карась на полном серьезе представил меня контуженным наглухо идиотом, который не кидается на людей, только если жрет сырой лук. Чтобы не ломать оперативную игру, пришлось тогда с самым свирепым оскалом сгрызть две здоровенные луковицы, умываясь слезами под восторженным взглядом напарника. Так что сделать из грозы воровского мира и старшего опера СМЕРШа мычащего, пускающего слюни убогого «Федю» — дело святое. Восемь-восемь. Долг платежом красен.