Тихо хохотнул, поправляя помятую кепку, которая никак не хотела нормально сидеть на голове.

— Остынь, Миша. Искусство требует жертв. Зато оцени красоту игры. Никаких проверок документов, ни единого лишнего вопроса. Санитары нам всю диспозицию выложили на блюдечке с голубой каемочкой.

— Рано радуешься. Я тебе Федю-дурачка припомню, — буркнул он с показной обидой. — Ладно, похохотали и будет. Двигаем к этим винным погребам. Оружие держи наготове. Аптекарь — тварь хитрая и опытная. Чуть что пойдет не по плану, начнет палить без предупреждения.

Мы обогнули архитектурный выступ здания, направились к заднему двору. Здесь, вдали от парадного входа, госпитальная изнанка представала во всей своей суровой, рабочей неприглядности. Горы пустой тары, составленные высокими пирамидами деревянные ящики из-под медикаментов, кучи окровавленного тряпья, ожидающего отправки в прачечную. Впереди показался широкий каменный пандус, уходящий в спасительный полумрак старинных винных погребов.

До спуска оставалось метров сорок, когда тяжелая железная дверь бокового входа с протяжным, режущим слух скрипом распахнулась настежь.

Мы с Карасевым метнулись в сторону, поближе к стене, остановились. Мало ли, кого там несет. Лучше переждать.

Из дверного проема, прямо на ходу стягивая окровавленные резиновые перчатки, вышла женщина в хирургическом халате. Ткань на ее груди и подоле была густо забрызгана бурыми, уже подсыхающими пятнами — верный признак многочасовой, тяжелой полостной операции. Белая медицинская косынка с выцветшим красным крестом слегка сбилась набок, выпустив непослушную русую прядь. Лицо бледное, скулы заострились. Губы плотно, почти сурово сжаты.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка, пропустив удар.

Елена Сергеевна Скворцова. Синеглазка.

Встретить её здесь, в освобожденной Одессе, за сотни километров от Курской дуги, я никак не ожидал.

Она замерла на пороге, прикрыв глаза и запрокинув голову. Жадно вдыхала свежий весенний воздух. С самого Курска мы не виделись. Месяцы прошли. Меня мотало по разным участкам фронта, бросало из огня да в полымя, из засад в окопные перестрелки. Времени на лирику не оставалось от слова совсем, но, признаюсь честно, вспоминал я Скворцову часто. Слишком часто для майора Волкова, который в прошлой жизни в женщинах разочаровался окончательно.

Пронзительно-синие глаза и та неожиданная, обжигающая вспышка, случившаяся между нами в ординаторской, намертво врезались в память. В повседневной опасности, в грязи, в крови, под пулями врага эти воспоминания оставались якорем, за который цеплялось мое сознание. Светлым пятном, позволяющим надеяться на лучшее.