Лейб-медик при дворе — это значительная фигура, приказам которой могут подчиниться не только придворные лакеи, но даже и гвардейская стража. Джон Самюэл собирался сам рассказать о случившемся, но прежде добиться хоть незначительного улучшения, а лучше купирования кризиса. Да и сведений было крайне мало. В дом к Николаю Зубову были отправлены люди, чтобы узнать всё подробно, но никто ещё не вернулся. Это могло означать в числе прочего и то, что за жизнь фаворита борются. А если так, то нечего терзать государыню неизвестностями и домыслами. И пусть после англичанина с позором вышлют на родные острова, он выполнит свой долг до конца. Там, в Англии, его поймут и оценят поступок. Так что без хорошо оплачиваемой работы медик не останется.

Роджерсон мотал в отрицании головой, показывая, что нельзя говорить, и Перекусихина даже засомневалась. Может быть Марья Саввишна и не рассказала бы ничего, но тут в ситуацию вмешалась сама государыня.

— Ну, Марья Саввишна, сказывай, зачем пожаловала, да живо! — потребовала императрица, но этот был голос старой больной женщины, с долей хрипотцы.

— В Платона Александровича стреляли, он ранен, может и убит! — выпалила Перекусихина, укладывая Екатерину Великую в обшитый чёрным бархатом гроб.

— Дура баба! — проворчал англичанин Роджерсон, произнеся слова без намёка на акцент.

Глаза Екатерины стали стеклянными. Организм сработал на отрицание реальности, сознание великой женщины не хотело понимать смысл сказанных слов. Императрица, несмотря на то, что из надреза всё ещё сочилась кровь в таз, стала подыматься. Таз опрокинулся на пол, выложенный тёмным мрамором. Кровь узурпаторши императорского престола растекалась, являя собой ужасные своей адской красотой узоры алого на тёмно-сером. Государыня пошатнулась и безмолвно покрутила головой то на лейб-медика, то на подругу. Молчали и они. Роджерсон хотел было указать императрице, чтобы она легла, но увидел в её глазах столь много отрицания и одновременно боли, что не решился говорить.

— Матушка Екатерина Алексеевна, — уже рыдая, обратилась Перекусихина. — Может и обойдётся.

— Что обойдётся? — отрешённо спросила пожилая женщина.

— Ну, так может и выживет Платон Александрович, — несколько недоумённо отвечала Марья Саввишна.

— А что с ним? — спросила Екатерина.

— Так стреляли в него, матушка, — Перекусихина опешила.

В это время Роджерсон, понимая, что сейчас произойдёт, быстро готовил лекарство для поддержания сердца, а также опиум, чтобы государыня уснула. Сон может быть единственное лекарство сейчас.

— Платон? — спросила Екатерина, и её глаза налились пониманием, что произошло, а ожидание худшего уже нарисовало картину смерти любимого шаловливого мальчика.