Ну, а потом банальный шантаж и смена поставщиков. Кто стал главным поставщиком в дом Алексея Борисовича Куракина? Правильно — Пылаев. А кто за это ещё и откаты получает? Правильно — я. Сперва, я даже испугался, даже руку не смог протянуть, чтобы туда были вложены сорок три рубля отката за первую поставку. Сущность Сперанского внутри меня так воспротивилась подобному виду заработка, что чуть не перехватила управление телом. Каким бы я ни был стрессоустойчивым, но струхнул не по-детски. Я испугался того, что Михаил Михайлович Сперанский сможет когда-нибудь взять вверх над Надеждиным, коим я более всего себя ощущаю. Забавно, но я сам себя уговорил, привёл аргументы, определил цели, после чего война внутри меня закончилась перемирием, и откаты брались с удовольствием, пополняя небольшой сундучок деньгами.

Теперь я могу обратиться к Милентию или к его приказчикам, и они если не помогут, то подскажут, где искать решение той или иной задачи. Так мне подсказали обратиться к французу.

— Месье Милле? — спросил я на французском языке, входя в помещение.

Не могу назвать то, куда я вошёл, магазином, это и не мастерская в том понимании, которое у меня присутствует, не жилое помещение. Это всё вместе. В двухкомнатной квартире жил, работал, торговал этот самый француз. И эта квартира не была собственностью Милле, а лишь съёмной.

— О, месье, чем могу быть полезным? Поверьте, что бы вам не было нужно, какое бы сложное задание вы мне не задали, я тот, кто всё выполнит с прилежанием, — говорил ювелир на французском языке, становясь чуть позади меня, как бы перекрывая отход.

Нет, это не было нападением или ещё чем негативным. Таким манёвром Милле отрезал путь обратно. Он очень хотел заказ. Интересно, если такие сложности с деньгами, то, как он может вообще работать? У ювелира должны быть и камушки, и металлы — всё это дорого и не купить малоимущему человеку.

— Присядем, месье Милле! — я взял нить разговора в свои руки. — И прошу вас, не стоит лишних слов и действий. Я не мадмуазель, чтобы наслаждаться вашей очаровательной улыбкой.

Мне действительно была неприятна приторная улыбка, явно наигранная, даже вынужденная. Усталый человек, с некоторой обречённостью в глазах, не может улыбаться искренне.

— Как будет угодно, месье, — чуть погрустневшим голосом говорил француз. — Чем всё же я обязан?

— Меня зовут Михаил Михайлович Сперанский. Я представляю достаточно влиятельного человека, которому выгодно оставаться инкогнито, но который не прощает обмана, — начал я запугивать или, скорее, предупреждать француза.