Дюбуа слушал, думал. Странная идея. Но почему-то цепляла.

— И вы в это верите?

— Не знаю. — Рахман пожал плечами. — Но иногда объясняет вещи. Почему одни рождаются солдатами, другие монахами. Почему кто-то с детства знает, чем займётся. Может, мы помним на уровне души, кем были раньше.

Француз затянулся, выдохнул дым в ночь. Он всегда чувствовал — война внутри него, не снаруже. Не выбирал легион. Легион притянул его, как магнит. Будто он всегда был солдатом.

— Если это правда, — сказал он медленно, — то я воюю давно. Не двадцать лет. Столетия, может.

— Да. — Рахман кивнул. — Воин не становится воином в одной жизни. Это накопленный опыт души. Вы пришли защищать, потому что делали это раньше. И будете делать, пока не поймёте, зачем на самом деле.

— Зачем?

— Это каждый находит сам. — Капитан докурил, сбросил окурок. — Буддисты говорят: воин, который сражается не ради славы, денег, мести, а ради защиты жизни, идёт по пути освобождения. Он защищает не из гнева, а из сострадания. Его меч чист.

Чистый меч. Пьер посмотрел на свои руки. Сколько он убил за двадцать лет? Сотни. Может, тысячи, если считать опосредованно. Чист ли его меч?

— Вы защищаете, Дюбуа, — сказал Рахман тихо, будто читая мысли. — Видел, как вы нырнули за медиком. Могли не рисковать, но прыгнули. Это выбор защитника, не убийцы.

Они пошли вдоль набережной. Деревянные причалы скрипели под ногами. Лодки покачивались на воде. Тишина была плотной, обволакивающей.

— Ходим сюда, — сказал Рахман, кивая на маленькую чайную. Одна лампа горела внутри, за стойкой старик дремал. Капитан толкнул дверь. Старик проснулся, улыбнулся.

— Рахман-саиб! Опять гуляете?

— Опять, дядя. Два чая.

Они сели у окна. Старик принёс чай в стеклянных стаканах — чёрный, крепкий, горячий. Печенье на блюдце.

Рахман пил медленно, задумчиво.

— Знаете, что самое страшное в идее перерождения?

Пьер ждал.

— Что ты можешь возвращаться вечно. Если не найдёшь свой путь, цикл не прервётся. Будешь воином раз за разом. В другом теле, другой стране, другой эпохе. Но всегда война, всегда кровь. — Капитан посмотрел в стакан. — Я иногда думаю: сколько раз я уже воевал? Десять жизней? Сто? И сколько ещё?

— Пугает?

— Да. Устал от войны в этой жизни. Представить, что будет ещё — тяжело. — Он отпил чая. — Но есть надежда. Если найду, зачем пришёл, если исполню — освобожусь. Может, в следующий раз рожусь кем-то мирным. Садовником, учителем.

Дюбуа представил себя садовником. Не вышло. Руки привыкли к оружию, не к лопате.

— А если я не хочу быть садовником? — спросил он. — Если война — единственное, что умею?