Я навис над ней в молчании. Что ж, если подумать, перемены в характере в нашей ситуации – меньшая из странностей. С такой матерью, как у нее, Лорелея должна была давным-давно обезуметь и развлекать зевак в бродячем цирке, а не преподавать мастерство иллюзий. На ее месте я бы даже выбрал безумие. Но, к счастью, моя мать была милейшей женщиной, которая, к сожалению, не могла поддерживать в себе жизнь веками, поэтому ушла преждевременно и в мучениях.

– Мне страшно, – прошептала Лорелея не своим голосом. Я вздрогнул и даже оглянулся, чтобы отыскать другой источник звука. – Я такая дура…

Я не мог совладать с лицом: брови взлетели, потом сдвинулись у переносицы, ехидная улыбка сменилась приоткрытым в безмолвном удивлении ртом, я щурился и распахивал глаза – столько эмоций разом вызвало ее признание.

– Кьяра говорила, что все будет иначе, – продолжала Лорелея. Знала, что кто-то рядом, но, наверное, не догадывалась, что именно я решил сыграть роль неравнодушного. – Что теперь делать? Я так виновата, так виновата, ни за что Семеро не простят мне… Его надо остановить, что-то сделать… Боги… Молю, пожалуйста…

– И давно ты зовешь мать по имени? – насторожился я.

Лорелея вскинула голову и посмотрела на меня полными ужаса… и абсолютно незнакомыми мне глазами. Я невольно опустился перед ней на колени, вглядываясь в лицо, которое видел так много раз, что заучил до каждой веснушки, но от него веяло холодом и страхом. На миг наша общая проблема отошла на второй план – столь разительная перемена не могла не вызывать любопытства.

Она не отвечала. По щекам текли слезы, похожие на кристаллы льда, но Лорелея затихла – может, и правда не слышала моих шагов, а теперь застыла в тисках стыда, обдумывая, какое оправдание прозвучит лучше. Даже двигаться перестала. Я не мог отмахнуться от странных ощущений при взгляде на Верховную, не в этой ситуации; внутри все кричало, чтобы я выяснил правду, иначе пожалею. Предчувствие, разумеется, обманывало меня прежде, но, пожалуй, никогда не было так сильно.

Я медленно стянул с руки перчатку, отбросил и потянулся к лицу Лорелеи, холодной и недвижимой, подобно статуе. Чем ближе я становился, тем менее знакомой она казалась – глаза слегка меняли разрез, мелькали чужие губы, пряди выбивались из аккуратной прически. Я без остановки моргал, чтобы понять, чудится ли мне, но при соприкосновении с кожей Лорелеи руку как огнем обожгло, и я отпрянул. Взглянул снова – все в порядке. Просто Лорелея, которая, верно, перестала себя сдерживать, думая, что ее никто не видит.