Все мы безумцы. Не мне ее осуждать.

К тому же были дела поважнее.

Я поднялся на ноги и уже повернулся, чтобы уйти, оставив ее наедине с непростыми чувствами, как вдруг Лорелея вновь заговорила:

– Не верю, что он делает это из-за жены.

Столько горечи и боли прозвучало в этих словах – похоже на нее. Сострадать и горевать по несчастным ей свойственно.

– Почему же?

– Он не любит ее и никогда не любил, – еще тише пояснила Верховная. – При взгляде на нее его глаза всегда холодны, даже если она просыпается в его жарких объятиях.

Я хмыкнул.

– Говоришь так, будто сама с ним спишь.

Лорелея резко подняла взгляд. Теперь уже она огляделась, точно хотела убедиться, что мы одни, а затем попыталась изобразить безразличие и отмахнулась от моих слов.

– Просто… фантазии.

– Хоть тебе и нет равных в иллюзиях, не замечал такой страсти к выдумкам. Чудо, что спустя столько лет ты все еще можешь меня удивить.

– Все мы только и делаем, что выдумываем. И поклоняемся ложным идолам. – Лорелея потерла глаза и, оттолкнувшись руками от пола, поднялась. Голос ее стал тверже и увереннее. – Пока не поймем, что нас обманули.

– Забыла, что говорится в Семиглавии?

Лорелея гордо расправила плечи, хотя губы ее все еще дрожали.

– Я знаю его наизусть.

– Тогда что насчет «прежде веры в Семерых обрети веру в себя и близких»? – Я начинал злиться. Пока она придумывала поводы для самобичевания, мы все работали в поте лица, чтобы хоть кто-то сумел уцелеть. К моменту, когда он доберется до Ателлы, нам стоило быть готовыми к обороне башни, а в таком состоянии Лорелея едва ли могла внести достойный вклад. – Если все же забыла, пойди к маменьке. Она быстро найдет кнут, чтобы напомнить, в кого тут нужно верить.

Кто-то приближался размашистым, тяжелым шагом – в тишине опустевшей башни звуки больно били по ушам, пробуждая задремавшую в груди тревогу. Я попытался успокоиться, заверив себя, что бродить по коридорам мог только Тристрам, но по-настоящему выдохнул, лишь услышав его голос. Он прозвучал чуть раньше, чем длинные русые кудри вынырнули из-за угла.

– Долго будешь возиться?

Я взглянул на Лорелею с нескрываемым пренебрежением, но Тристрам, верно, этого не заметил – скользнул по нам взглядом и пропал в своих мыслях. Губы его едва заметно двигались, словно он что-то подсчитывал. Я и правда задержался, потратив самое ценное, то, чего у нас почти не осталось, – время.

Молча последовав за Тристрамом, который призывно махнул рукой и уже исчез за поворотом, я запретил себе оборачиваться, но невольно прислушался. Шорох платья Лорелеи, сбивчивый шепот. Казалось, она вновь прислонилась к стене и сползла на пол. В самый последний момент, когда еще чуть-чуть, и я совсем потерял бы возможность снова на нее взглянуть, я едва повернул голову – и краем глаза увидел, что Лорелея сдавила собственную голову пальцами, будто хотела ее раздавить.