Маркус зависел от людей больше, чем кто-либо. Ему важно было, чтобы о нем помнили и говорили, чтобы его боялись и им восхищались. А если этого не происходило, он делал все, чтобы это исправить. Поначалу я желал обратного, но вскоре невольно перенял привычки Мастера и начал пугать людей забавы ради. Это делало меня хуже в их глазах, но лучше в собственных – так я думал, опускаясь все ниже и ниже, пока не достиг дна, от которого сумел оттолкнуться.

Великий и Ужасный, Маркус Азиор – два имени, звучавших для меня одинаково. Второе произносили куда реже, да и сам Маркус старался его избегать, будто оно напоминало о чем-то, что он желал забыть. Но в минуты гнева я кричал его что было мочи, срывая голос до хрипа. Самого Мастера в эти моменты рядом, как правило, не было.

Вот и теперь он восседал в любимом кресле, глядя на меня с нескрываемым разочарованием. За годы я привык к нему, но не перестал невольно вжимать голову в плечи.

– Я говорил, – начал он; голос эхом разнесся по невидимой комнате, – что нельзя к нему привязываться. В прошлый раз я оградил тебя, но в этот… надеялся, хоть теперь ты справишься сам.

Пока я искал слова, чтобы упрекнуть Маркуса в перекладывании вины, он продолжил:

– Из-за того, что ты размяк, моя дочь теперь мертва.

– Она сама пошла на риск, подчинившись матери, – ответил я. Голос дрогнул, перешел на шепот. – Уверен, она давно поняла, что у Кьяры нет благих намерений.

– Ты знаешь ее. – Маркус звучал так, будто в этот самый момент его сердце разорвалось на мириады частиц. – Она не поняла.

– Тогда эта участь все равно должна была ее постигнуть.

Он оскалился, поднял руку с тростью, которую тьма вложила ему в руку, и с силой ударил ею об пол. Пошла рябь, зашатались предметы, очертания которых я и так едва улавливал, меня потянуло к земле, словно сами небеса давили на плечи, заставляя опуститься перед Мастером на колени. Но я еще держался.

– Ты смеешь улыбаться, пока ее пепел гуляет по миру, а душа не может упокоиться! – рычал Маркус. – Ты обрек ее на муки!

Мне с трудом удавалось сохранять самообладание, но желание устоять перед натиском Мастера было так велико, что я держался из последних сил.

– Если она и правда не отказала матери ни в одной просьбе, уверен, ей приходилось делать вещи и похуже.

– Ты обрек на погибельменя .

Я нахмурился и склонил голову набок.

– Ты делал так сотни раз.

– Я учил тебя.

– И я, как видишь, научился.

Из груди Маркуса начали вылезать похожие на щупальца тени. Они клубились, будто искали цель, которую желали поглотить, пока наконец не уставились на меня.