Завидев Глеба, он расплылся в улыбке и, поднявшись в знак приветствия, протянул руку:

— Господин Буянов, голубчик! Какими судьбами?

— Да вот, проходил мимо, решил — дай, заскочу, — слукавил Глеб, отвечая на рукопожатие и ощущая теплую волну радости, тяжесть усталости и щепотку недоверия.

— Ой ли, «мимо»? Знаю я ваше «мимо» — ваше да Анны Витольдовны. Вы если забегаете, так исключительно по делу и никак иначе.

— Неправда! — возмутился Глеб. — Я у вас ещё как пациент бываю.

— А вот этого лучше не надобно. Пока вы здоровы и я не наблюдаю вас в своём скромном кабинете, мне живётся веселее и легче.

— И знаете что, Казимир Игнатьевич? Тут я с вами совершенно согласен, — улыбнулся Глеб. — Ну, рассказывайте — как ваше житие?

— Житие у святых, у меня так — жизнь, — отозвался эскулап. — В госпитале лечу, а тут изучаю, что да как. Злодеи, увы, не дают мне заскучать, так что тела прибывают ежедневно.

— К слову об одном теле… — осторожно начал Буянов, и Казимир Игнатьевич хмыкнул, как бы показывая, что был прав. — Я сегодня прощался с господином Мартыновым. Знакомы вскользь, но тем не менее решил зайти и кое-что привлекло моё внимание… — Глеб замолчал.

— Ну же, голубчик, давайте, говорите — что, не томите старика, — Казимир Игнатьевич сел обратно за стол и, отхлебнув из стакана в железном подстаканнике остывший чай, с интересом уставился на Глеба. — Что с ним не так?

— Я, видите ли, думал, что у него сердце не выдержало — ну, после смерти жены. Однако хоть лицо его и выглядело умиротворённо, эти алые губы вызвали оторопь. Ей-богу, как у упыря! — Глеб скорчил рожу.

— Вот за что вас люблю, так это за наблюдательность, — объявил Айболит с таким довольным видом, с каким лишь Порфирий Григорьевич рассуждал о тунце или обыгрывал Глеба в шахматы. — А румянец заметили?

— Да, — задумчиво произнёс Буянов, — но счёл это работой художника, что готовит тело к погребению.

— Цианид, а это именно он делает умершего столь «живым». Сильно облегчает жизнь гримёрам, — поделился наблюдением эскулап. — Если бы вы осмотрели ногти, то заметили бы, что и они потемнели. Да и трупные пятна — что раздавленные вишни, один в один.

— Казимир Игнатьевич, зачем вы так с ягодами? Я ж их после есть не смогу! — возмутился Глеб.

— Сможете, я в вас верю, — отмахнулся Айболит. — Жаль, не могу показать внутренние органы — у них тоже насыщенный цвет. Тут с одного взгляда видно: отравление и ничто другое.

— И это суицид? — уточнил Буянов.

— А что ещё? — удивился Казимир Игнатьевич. — Нет я понимаю, после столь громких дел вам хочется найти ещё одного маньяка. Разгадать следующую тайну и перевернуть Парогорск с ног на голову. Но увы — тут я точно могу заявить: это суицид. Если б вы встретились с Кузьмой Макаровичем, он бы вам то же самое сказал. Съел покойный на ужин белугу в соусе, закусил мороженым, после сыпанул яду в шампанское — и на поклон к предкам, предстал пред их скорбные очи.