Он хватает мою руку и трясёт ей дергая вниз, словно проверяя, прочно ли она приделана к плечу.
— Альберт Ветров, — говорю, — а это мой друг, Евгений, помогает он мне. Алексей, а по отчеству вас как?
— Какое в моём возрасте отчество? — смеётся Уколов. — Ниночка, посмотри! У нас наконец-то будет фотограф!
Пышная дама в чересчур тесном для её фигуры летнем платье и с томным взглядом останавливается и вступает в беседу.
— Нинель, — представляется она, — поэтесса. Ну и так… пишу разное…
На лице Нинели отражается страдание, с каким ей приходится писать всю районно-газетную муть.
— Видали мы уже фотографов! — на шум на крыльце появляется "Эскобар". Последный у меня портсигар спёр. И десять рублей не вернул, которые до получки занимал.
— Вас как не послушать, Иван Петрович, вы всё о деньгах переживаете, — Нинель строит глазки сразу всем присутствующим мужчинам, включая безмолвного Женьку. — нет бы о вечном.
— Вечный портсигар был! — подхватывает "Эскобар", — дедов еще.
— А ты Нинель, я погляжу, бессеребряница, — вступает новая участница, приземистая тётка, которой больше подошло бы стоять в столовой на раздаче. — А как гонорар за сборник получила, хоть бы тортик принесла!
Из большой холщовой сумки у тётки торчит незаконченное вязание, и вкусно пахнет пирожками.
— Альберт Ветров, — представляюсь ей.
— Вижу, — вздыхает она. — худющий какой. Кожа, да кости!
— Бегите от неё, молодой человек, а то она вас закормит! — хихикает вертлявая девица в модных джинсах-клёш.
Из двери выглядывает Подосинкина. Видит происходящее и, конечно, сразу находит виноватого.
— Ветров! — выдаёт она, — что за балаган вы здесь устроили?!
Вспугнутые, но вовсе не обеспокоенные сотрудники редакции втягиваются внутрь помещения. Судя по тому, что время движется к полудню, трудовая дисциплина в редакции хромает.
Марина тащит всё на собственных плечах. Насмотрелся я в жизни на таких энтузиасток. Загонит себя. А загнаных лошадей, как известно, пристреливают.
Лишившись помех мы с Женькой быстро завершаем уборку. Сломаную машинку и плакат "Партия — наш рулевой" я сгружаю у Подосинкиной в кабинете, и успеваю сбежать под её возмущённые крики. Пускай сама с этим разбирается.
Закончив, я нахожу в редакции ведро и тряпку, и сам тщательно мою пол. Уже воспринимаю лабораторию, как своё пространство, а я люблю чистоту. Вдоль одной из стен устанавливаем три самых крепких стола. Еще я оставляю себе пару стульев, которые смогу починить в ближайшем будущем.
Всё, что невозможно наладить или что не несёт политического подтекста складируем на улице. Никакой фотоаппаратуры я в комнате не нахожу. Честно говоря, после вчерашних слов Подосинкиной особо и не надеюсь. Поэтому, сразу после уборки закрываю лабораторию, вешаю ключ на гвоздик и отправляюсь в райком.