Я знала, что он слышал. Мы делали это одновременно — и я знала, и он знал, и мы оба знали, что другой знает. Но стоять в лифте при свете, в восемь утра, с запахом хвои, и слышать подтверждение его голосом — чувствовать вибрацию его связок кожей за ухом — это совсем другое. Это невозможно списать на темноту, на анонимность, которую дарит ночь.

— Рэм, — шепчу я и смотрю в стену, в зеркало, в его ключицу, чертовски привлекательную ключицу, и я не задумывалась раньше о том, что ключицы могут быть настолько привлекательными, — куда угодно, только не в глаза.

— Артём, — поправляет он.

— Артём, — повторяю, и его имя во рту тёплое, и оно звучит как что-то интимное, как то, что можно говорить только ночью в подушку, и сейчас я произношу его при свете, и от этого у меня ноют рёбра.

Его губы у самой мочки, не касаются, почти, миллиметр, и вибрация его голоса проходит через этот миллиметр и оседает на моей коже, в крови, в костях:

— Я хочу больше.

Три слова.

И каждое отдельное, и между ними паузы, крошечные, в которые помещается вдох. «Я» ложится на кожу как ладонь на талию, «хочу» проходит пальцами по ребру и «больше» опускается ртом на шею — только ничего этого не происходит, только голос и дыхание, только горячий воздух на коже за ухом. И от того, что происходит только это и ничего больше, воображение срывается с цепи и дорисовывает всё остальное с детальностью, от которой у меня подкашиваются ноги и темнеет на краях зрения.

Лифт звякает. Первый этаж. Двери разъезжаются.

Рэм отстраняется одним движением: предплечье уходит со стены, тело выпрямляется, расстояние возвращается к социально приемлемому. Подмигивает — нагло, невозмутимо, с ухмылкой одним уголком, — и выходит.

Я стою в лифте. Левая рука на поручне, правая сжата в кулак, ногти в ладонь. Двери начинают закрываться, и я успеваю выскочить, но моя кроссовка цепляет порог, и я спотыкаюсь.

На улице нормальный мир. Машины на парковке. Солнце. Резкое. Голуби у мусорки. Женщина с коляской. Автобусная остановка в ста метрах, контрольная, понедельник. Мир, в котором люди ходят в университет и пишут конспекты, и пьют кофе из автоматов, и не стоят в лифтах с дыханием мужчины на шее и тремя словами, от которых мокнет бельё.

А у меня внутри пожар, и огнетушитель не предусмотрен конструкцией.

Звук его мотоцикла я узнаю раньше, чем вижу, — низкое рычание, которое подбирается со стороны перекрёстка, — и он подлетает к остановке и тормозит точно передо мной. Откидывает визор, и в прорези шлема тёмные глаза, и ухмылка, которую я скорее угадываю, чем вижу.