Я поднимаю глаза, и его взгляд уже ждёт, тяжёлый и голодный, и рот с прикушенной губой, и во всём его лице обещание вещей, для которых в столовой не предусмотрено ни места, ни времени.

Мой взгляд соскальзывает за его плечо, через зал, к угловому столику у окна, и натыкается на Олега. Он сидит один. Передо мной его лицо в профиль: он подносит салфетку ко рту, методично промокает губы, складывает салфетку вчетверо, кладёт на поднос. Берёт поднос обеими руками. Встаёт. Движения ровные и собранные, ни одного лишнего жеста. Он уходит к стойке с грязной посудой, ставит поднос и не оборачивается.

Камень в груди ворочается.

На оставшихся парах Олег садится рядом, как обычно. Улыбается, как обычно. Передаёт мне ручку, когда моя перестаёт писать. И я почти убеждаю себя, что ничего не изменилось, что столовая не точка разрыва, а эпизод, что он понял и не обиделся. Но его глаза, когда он думает, что я не смотрю, другие. Не злые и не обиженные, а изучающие, с прищуром, которого раньше не было, словно он пересматривает карту, на которой появилась новая дорога, и пытается понять, куда она ведёт. И я не знаю, вижу ли я то, что есть, или то, что ищу, и списываю на собственную паранойю, потому что быть параноиком проще, чем допустить, что что-то не так с единственным человеком, который был рядом и ничего не требовал взамен.

Он тревожится за меня. Это нормально. У него есть причина: я впервые влюбилась, и это видно невооружённым глазом. Любой, кто смотрит на меня дольше трёх секунд, понимает, что со мной что-то произошло, потому что я улыбаюсь без причины, хватаюсь за телефон каждые пять минут, и мои уши горят чаще, чем гаснут.

Впервые влюбилась. Мысль проходит через голову голая, без упаковки, и я не отгоняю её, не прячу, не заворачиваю в слои сарказма и самозащиты. Просто думаю: да. Вот так это выглядит.

Дома я скидываю кроссовки, запираю стальной замок на два оборота, переодеваюсь в домашнее и звоню Лизе.

Лиза — это голос и текст, три года дружбы без единой встречи, без лица. Только тембр в наушниках и бесконечная лента сообщений, и этого хватает, потому что Лиза знает обо мне больше, чем любой человек, который видел меня живьём. Она знает про Панду, про сталкера, про буллинг в школе, про оверсайз, и ни разу за три года не сказала «ты преувеличиваешь».

Она берёт на втором гудке.

— Папка YN, — говорит она вместо приветствия. — Обновления.

— Тихо. На стриме чисто, в личку ничего, замок без царапин.

— Когда проверяла?

— Утром.

— Вечером тоже проверь. Тишина у таких не конец, а пауза. Ладно. Теперь рассказывай, почему ты дышишь так, будто пробежала марафон.