Санёк перехватывает это мгновенно.

— Ой, — осекается он. — Ой-ой-ой. Дэн. Дэн, ты видишь?

— Что опять?

— Маратик. Сделал. Бровь. Ты понимаешь, что это значит? Маратик, который не сделал бровь, когда я случайно поджёг ему рукав, Маратик, который не сделал бровь, когда ты пришёл в юбке Ани…

— Это был проигранный спор, — говорит Дэн. — Юридически долг чести.

— Это была юбка с цветочками, Дэн. Ни один суд в мире не признает это долгом чести.

— Суд не видел контекста.

— Зато мы видели твои ноги. Этого достаточно. Так вот, этот Маратик, — продолжает Санёк, не сбиваясь, — сейчас сделал бровь, глядя на этих двоих, — он показывает вилкой на нас, — которые сидят в храме знаний и занимаются непотребными вещами.

— Мои брови, — говорит Маратик, не отрываясь от страницы, — не предмет общественной дискуссии.

— Твои брови предмет моего научного интереса. Я веду статистику. Посмотрите на этих голубков. Развращают Маратика средь бела дня, на глазах у невинных.

— Невинных за этим столом не было с тех пор, как мы тут сидим, — напоминает Маратик. — И храм, в котором подают кислое пойло вместо компота, утратил право на сакральность. Развлекайтесь.

Я чувствую, как смех поднимается из живота, настоящий и непроизвольный, и пытаюсь удержать его, потому что если рассмеюсь, тело расслабится, а если расслабится, я не смогу контролировать реакцию на его пальцы, которые продолжают своё медленное разрушительное движение по моему бедру.

Рэм рядом невозмутим. Ест левой рукой, жуёт, иногда вставляет в разговор слово или два, и лицо у него спокойное, будто правая рука не существует и не рисует на моей коже через ткань маршруты, от которых у меня немеют ноги.

Я пытаюсь скинуть его руку. Кладу свою поверх и сдвигаю, коротко и решительно. Его пальцы соскальзывают с бедра, и на секунду мне становится легче дышать. Но он с усмешкой прикусывает нижнюю губу, и я вижу, как она сминается под зубом, и стальной шарик пирсинга мелькает на долю секунды, и от этого зрелища меня подбрасывает изнутри. Его рука ловит мою, перехватывает, сжимает крепко и уверенно, пальцы переплетаются с моими, его мозолистые и горячие, мои влажные и мелкие, и он кладёт наши сцепленные руки себе на бедро. Его нога под моей ладонью это мышца, тепло и плотная ткань джинсов, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей руки, по венке, по впадинке между пальцами. Это ленивое касание хуже предыдущего, потому что нежнее и публичнее, ведь наша перепалка под столом ни для кого не прошла незамеченной. И Санёк видит, и Дэн видит, и Маратик видит и делает вид, что не видит, что хуже всего.