— Конечно, — отвечает он сразу, и улыбка на месте, и ямочки на месте. — Потом пообщаемся.

Встаю. Иду за Рэмом, и его спина передо мной широкая, с лопатками, которые перекатываются под тканью при каждом шаге. Я иду за этой спиной через столовую, мимо столов и людей, и мне нравится смотреть на неё, и нравится идти следом, и от того, насколько нравится, хочется врезать самой себе.

— Ты не можешь просто забирать мой поднос, — возмущаюсь я его затылку.

— Могу. Я только что это сделал.

— Это невежливо.

— Невежливо это когда человек двадцать минут смотрит мимо собеседника и делает вид, что ему интересен разговор. Я избавил вас обоих.

— Мне было интересно.

Он оборачивается на ходу, через плечо, одним движением, и усмешка одним уголком рта на месте, от неё у меня сворачивается что-то под рёбрами.

— Тебе было интересно, — повторяет он, — смотреть на мой стул.

— На твоём стуле было пусто. Я проверяла, не украл ли его кто-нибудь.

— И как? На месте?

— К сожалению.

— К сожалению?

— Был бы без стула, сидел бы на полу. Это зрелище хотя бы стоило внимания.

Он останавливается, и я почти врезаюсь ему в спину. Почти, потому что торможу в последний момент, и между нами остаётся ладонь, не больше, и его футболка колышется от моего выдоха.

— Если тебе так хочется увидеть меня на коленях, — говорит он, не оборачиваясь, и голос падает на полтона, — просто попроси. Я рассмотрю.

Горло схлопывается. Он идёт дальше, и я иду за ним, и ноги работают сами, потому что голова перестала управлять телом где-то между «на коленях» и «рассмотрю».

Стол Своры встречает меня шумом.

— Мелкая! — Санёк поднимает руку с вилкой, на которой нанизан кусок хлеба. — Садись. У нас демократия: каждый может высказаться и быть проигнорирован.

Дэн двигает стул, не вставая, каблуком, одним движением.

— Рад видеть. Искренне. Мне нужен свидетель для будущего иска против Санька за моральный ущерб.

— Он называет мои плейлисты «звуковым терроризмом», — объясняет Санёк. — Я называю его музыкальный вкус «приговором». Мы в тупике.

Я сажусь. Рэм ставит поднос передо мной и опускается рядом, слева, спиной к стене, и его бедро касается моего. Через джинсы я чувствую тепло и объём его ноги рядом с моей, и контакт не случайный, потому что места за столом достаточно, а он сидит так, что колено прижато к моему, и не отодвигается.

Лёха поднимает глаза от скетчбука, смотрит на меня секунду, будто сверяет с чем-то нарисованным, и возвращается к карандашу. Приветствие засчитано.

Маратик переворачивает страницу, не поднимая глаз, и произносит:

— Котлета остыла.