— Спасибо, Маратик, — отвечаю я. — Очень... заботливо.

— Просто информация к ознакомлению. Структура белка необратимо изменена.

Лёха хмыкает, короткий носовой звук с выдохом.

Санёк откидывается на стуле и оценивающе смотрит на нас с Рэмом, на его позу, на отсутствие расстояния между нами, на мои уши, которые, я уверена, по-прежнему горят.

— Дэн, — обращается он торжественно, — ты видишь то же, что я?

— Зависит от того, что ты видишь.

— Я вижу Рэма, который притащил девушку за наш стол с её собственным подносом.

Рэм ест молча, левой рукой, и правая, та, что ближе ко мне, опускается под стол. Я чувствую, как его пальцы ложатся на моё бедро. Не хватают и не сжимают, а касаются, проходят по шву джинсов медленно, указательным и средним, вниз к колену и обратно вверх, к месту, где ткань натягивается на изгибе. Прикосновение почти призрачное, и от него у меня темнеет по краям зрения.

— ...и тогда он мне говорит, мне, лично мне, что мой сет «не раскрывает атмосферу площадки», — рассказывает Санёк, — а площадка это подвал без вентиляции на сто человек, и единственное, что раскроет атмосферу этой безнадёги, угарный газ.

— Что ты ответил? — спрашивает Дэн.

— Что его площадка раскрывает мне необходимость в прививке от столбняка. И поставил басс-лайн, от которого у них посыпался потолок.

Пальцы Рэма поднимаются чуть выше, к внутренней стороне бедра, туда, где кожа тоньше, где нервные окончания ближе, и рисуют круг, медленный и маленький, один оборот, второй. Я сжимаю вилку так, что металл впечатывается в ладонь.

— Мила, — говорит Лёха, и я вздрагиваю, потому что Лёха не разговаривает, Лёха рисует и хмыкает, а сейчас смотрит на меня поверх скетчбука с нечитаемым выражением. — Тебе передать соль?

— Что?

— Соль. Ты смотришь на солонку уже минуту.

Я не смотрю на солонку. Я смотрю в пустоту перед собой, потому что его пальцы на моём бедре превратили окружающий мир в размытое пятно с приглушённым звуком, и солонка просто оказалась в зоне моего расфокусированного взгляда.

— Да, — говорю я. — Спасибо.

Лёха передаёт солонку. Я солю котлету, которую не собираюсь есть, потому что Маратик прав, структура белка необратимо изменена. Но Маратик не знает, что необратимо изменена и моя способность строить предложения, потому что Рэм под столом водит пальцами по внутренней стороне моего бедра с такой неторопливой, изматывающей нежностью, будто настраивает инструмент по слуху, и ему некуда торопиться.

Маратик поднимает взгляд от книги. Его глаза за тонкими очками проходят по мне, от руки с вилкой до лица, потом к Рэму, к его плечу, к углу наклона корпуса, к руке, которая исчезает под столом, и обратно ко мне. Выражение его лица не меняется. Только брови поднимаются на миллиметр, единственный микрожест, который на его лице равен тому, чтобы встать и закричать, и он возвращается к книге.