Улыбаюсь, потому что это звучит по-человечески, как обмен опытом.

— Хотя, знаешь, — добавляет он, и его взгляд не отрывается от тарелки, — меня всегда напрягало, что ты полностью зависишь от водителя. Не можешь ни затормозить, ни свернуть. Просто держишься и надеешься, что человек за рулём знает, что делает. — Он поднимает глаза и улыбается. — Особенно если плохо его знаешь.

В груди вспыхивает короткое и колючее, и я открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, потому что за этими словами стоит конкретный человек с конкретными татуировками на руках, которые поменяли мне замок. Но одёргиваю себя, потому что это Олег, он волнуется, он всегда волнуется, это его способ заботиться. И потому что он, возможно, прав. Я села на мотоцикл к человеку, которого едва знаю, и единственная причина, по которой я это сделала, это его дыхание на моей шее в лифте и три слова, от которых у меня до сих пор мокнет бельё.

— Я буду осторожна, — обещаю я, и мне не нравится, как это звучит. Покладисто и тихо, будто обещание ребёнка, который не собирается его выполнять.

— Я знаю, — говорит Олег, и его рука на секунду ложится на мою, лёгкое касание подушечек пальцев, и убирается. — Просто ты мне не безразлична, Мил. Я имею право волноваться.

И это правда. И от этой правды камень в груди ворочается.

Тень падает на стол раньше, чем я слышу шаги.

Я поднимаю голову, и передо мной стоит Рэм, и всё, что я видела и думала за последние сорок минут, обнуляется. Он в чёрной футболке, которая обтягивает плечи и собирается складками на животе, и руки, те самые, с татуировками до костяшек, опускаются на стол по обе стороны от моего подноса. Ладони ложатся на пластик, длинные жёсткие пальцы обхватывают края.

Он смотрит на Олега секунду, не больше, и кивает. Коротко, без слов. В этом кивке нет ни приветствия, ни враждебности, только констатация: я тебя вижу.

Потом на меня.

— Ты идёшь со мной.

Не вопрос и не просьба. Факт, произнесённый голосом, который не оставляет места для вариантов. Его пальцы уже сдвигают мой поднос к краю стола и забирают одной рукой, как забирают вещь, которая и так принадлежит тебе.

— Я ем, — говорю я, и голос звучит ровно, но щёки уже горят, ненавижу свою кожу за предательство.

— Ты ковыряешь котлету уже десять минут, будто хочешь её препарировать.

— Может, я люблю ковырять.

— Может. Но ты любишь это делать, глядя через зал на мой пустой стул.

Щёки горят сильнее. Олег сидит напротив, и я чувствую его взгляд на себе, спокойный и выжидающий.

— Ты идёшь?

Поворачиваюсь к Олегу.

— Прости, — говорю я. — Я…