— Санёк. Нужны твои услуги таксиста.

— Ого. Ты попросил. Свидетели! Зафиксируйте.

— На дачу.

— Ага. — Пауза, короткая, в которую из Санька уходит весь клоун и остаётся человек. — Понял. Сколько у меня?

— Пятнадцать минут.

— Буду за десять. Парковка у второго корпуса?

— Да.

Шорох, сдвинутый телефон, другой голос, суше и холоднее, с интонацией человека, который формулирует условия договора:

— Рэм. — Это Дэн. — Мы с Маратиком и Лёхой подъедем. Шашлык возьмём, пива. Повод подходящий.

Рэм смотрит на меня. Я дрожу, мелко и непрерывно, и мои пальцы вцепились в ткань его футболки на животе, и разжать их я не могу, потому что если разожму, то упаду или побегу, и оба варианта хуже, чем стоять здесь и держаться за единственное твёрдое в мире.

— Да, — говорит он в трубку, не отрывая от меня взгляда. — Расслабиться не помешает.

Отключается. Убирает телефон в карман. Обеими руками берёт моё лицо, бережно и невесомо, как вчера, и его большие пальцы проходят по моим скулам, стирая мокрые дорожки, и от его ладоней пахнет металлом и утренним кофе.

— Дыши, — говорит он.

И я дышу, потому что это всё, что я могу сейчас, довериться ему и дышать. Вдох, его ладони на моих щеках. Выдох, его лоб на моём лбу. Вдох, его запах, хвоя, бензин. Выдох, его сердце, которое я слышу даже без уха на груди, через два сантиметра, которые наши тела не могут сократить, потому что между нами лангет и его подбородок и мои мокрые ресницы.

— Дыши, — повторяет он, тише и ближе, губами у моего виска. — Я здесь. Он тебя не достанет. Ни сегодня, ни завтра. Ни-ког-да. Я рядом, слышишь?

Я слышу. И дышу. И его ритм входит в мой, не вытесняя, а заполняя, и дрожь не уходит, но становится терпимой, становится фоном, с которым можно спуститься по лестнице, пройти по коридору, выйти на парковку, сесть в машину и уехать из места, где стены пахнут мелом, а воротники рыжеют тональным кремом.

Он берёт мою правую руку. Переплетает пальцы. И ведёт вниз по ступеням, медленно, подстраиваясь под мой шаг, и его хромота на левую ногу совпадает с моей дрожью, и мы оба неровные, оба раненые, и мы оба идём.

У выхода из корпуса солнце бьёт по глазам, резкое, майское, с теплом, которое ложится на кожу как чужая ладонь, и я щурюсь, и его плечо заслоняет свет, и в его тени мне легче. Он ведёт меня к парковке, и каждые три шага его голова поворачивается, вправо, влево, назад, коротко, без демонстрации, и я знаю, что он делает, потому что делала то же самое каждое утро после первого листа на коврике: он проверяет. Разница только в том, что теперь он знает, кого искать.