— Ты не могла знать.

— Должна была.

— Нет.

— Он сидел в полуметре. Трогал мои руки. А я думала, ему одиноко, он просто хочет дружить…

— Мила, — его голос не повышается, но что-то в нём уплотняется, как уплотняется воздух перед ударом, — ты не виновата в том, что доверяла. Ты виновата только в том, что открыла дверь, не посмотрев в глазок, и в этом мы разберёмся позже, когда я перестану бояться за тебя и начну жутко бесить.

Я издаю звук, не смех и не всхлип, что-то среднее, мокрое и тёплое, от чего разжимается горло, и утыкаюсь лицом ему в плечо. Он кладёт подбородок мне на макушку, и дорога за окном бежит ровной бесконечной линией, и деревья сливаются в зелёную стену.

Дача. Деревянный высокий забор, участок с яблонями, бревенчатый домик с мансардой и верандой, на которой стоит кресло-качалка с облезлой подушкой и жестяная пепельница. Тишина, настоящая, деревенская, с птицами и стрёкотом в траве.

Санёк глушит двигатель. Выходит, открывает багажник, достаёт одеяло и бросает через плечо.

— Располагайтесь. Ребята скоро будут. Дэн сказал, шашлык, пиво, сахарная вата и Аня на нём. Ну, чтобы не так… — Он осторожно стрельнул глазами в мою сторону. — Одиноко было.

— Спасибо, — только и могу выдавить я.

— Откуда сахарная вата? — говорит Рэм.

— Это Дэн. Не спрашивай.

Рэм выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь, подаёт руку. Я встаю на траву, мягкую и прохладную, и воздух здесь другой: земля, хвоя, дым от далёкого костра, мокрое дерево. Лёгкие расправляются.

Рэм открывает дом ключом из связки, которую достаёт из-под третьего кирпича от крыльца, и внутри пахнет деревом, сухими травами, чем-то пыльным и тёплым, и на стенах полки с книгами и маленькая чёрно-белая фотография женщины с тёмными глазами и ухмылкой одним уголком, от которой у меня перехватывает дыхание, потому что эта ухмылка его, отпечатанная генетикой с точностью до миллиметра.

— Мама, — говорит он коротко, перехватив мой взгляд. И ничего больше.

Я подхожу к фотографии. Смотрю на неё. Она смотрит на меня с той невозмутимостью, которая бывает у людей, знающих цену вещам. Рэм стоит за моей спиной, и его тепло на моей спине, его дыхание на моей макушке, я не оборачиваюсь, потому что если обернусь, то увижу его лицо, и оно будет мягким и уязвимым, и я не смогу не коснуться его, а если коснусь, то не остановлюсь, а у меня нет на это сил, потому что все мои силы ушли на то, чтобы убежать из аудитории, добежать до лестницы и не упасть по дороге.

— У неё твоя ухмылка, — говорю я.

— У меня её, — поправляет он.

На веранде он накидывает мне на плечи одеяло из грубой шерсти, пахнущее кедром и старым домом, и я сажусь в кресло-качалку, и оно скрипит подо мной, и мои ноги не достают до пола, и кресло покачивается от ветра, и я маленькая в нём.