На парковке уже знакомая синяя машина, и Санёк за рулём, окно опущено, локоть наружу, и на его лице нет ни улыбки, ни шутки, только короткий кивок Рэму и взгляд на меня, быстрый, считывающий, от которого он отводит глаза первым.

— Подушка сзади, если что. Одеяло в багажнике. Я заправился.

Рэм открывает мне дверь. Я сажусь, и он садится рядом, с левой стороны, между мной и миром за окном, и его бедро прижимается к моему, и его рука ложится на мою руку, на лангет, на здоровые пальцы, которые торчат из-под белого гипса и которые он обхватывает своими, осторожно и тепло.

Рядом плюшевый Григорий, и я рада его видеть, как старого знакомого.

Санёк заводит двигатель, машина трогается. Кампус уплывает назад: деревья, скамейки, крыльцо, у которого я спотыкалась о бордюр, парковка байков, где нет байков Рэма и Санька, и всё это становится меньше, и дальше, и тише. За стеклом уже не кампус, а улица, светофоры, машины, обычный городской день, в котором люди едут по делам и не знают, что в синей машине на заднем сиденье девочка с двумя сломанными пальцами прижимается к парню с содранной стопой, и оба молчат, и обоим больно, страшно и тепло.

Санёк ведёт молча. Не включает музыку, не шутит, не комментирует маршрут, молчит, и его тишина объёмная, уважительная, тишина человека, который умеет занимать пространство смехом и который выбрал его не занимать. Только один раз, на длинном светофоре, он смотрит в зеркало заднего вида, встречает мой взгляд и говорит:

— Доедем быстро. Дорога нормальная.

Я киваю. Он кивает в ответ и смотрит на дорогу.

Город заканчивается. За окном поле, потом лес, потом просёлочная дорога с колеёй, по которой авто переваливается с боку на бок, и каждый толчок отдаётся в моей руке, и Рэм чувствует, как я морщусь, и сдвигает мою левую кисть себе на бедро, придерживая за запястье.

Его телефон вибрирует. Он смотрит на экран, читает, и его лицо не меняется, но пальцы на моём запястье сжимаются на долю секунды сильнее.

— Полиция приехала в универ, — говорит он. — Лёха написал. Его на месте нет, ищут.

Я закрываю глаза. Его пальцы на моём запястье ослабевают, и его большой палец находит точку на внутренней стороне, где моя кожа тоньше всего и где мой собственный пульс колотится, частый, испуганный, и он держит палец на этой точке.

— Его найдут, — говорит Рэм.

— А если нет?

— Найдут. У него есть адрес, есть имя, есть фамилия, есть универ. Он не призрак, Мила. Он обычный человек с обычным паспортом и расквашенным носом. Далеко не уйдёт.

— Он сидел рядом со мной, — говорю я, и голос ровный, и это хуже, чем если бы он дрожал, потому что ровность эта не спокойствие, а опустошение. — Каждый день. Кофе. Конспекты. «Ты мне не безразлична». И я ни разу, ни разу…