И от этого зрелища у меня внутри происходит что-то, для чего в русском языке просто не существует глагола. Что-то среднее между тектоническим обрушением и свободным падением вверх.

У беседки Санёк втолковывает Дэну превосходство контрабаса над виолончелью с пылом, достойным защиты докторской. Маратик гипнотизирует свой бесконечный чай, Кир сидит на перилах лицом к лесу, выдыхая сигаретный дым. И нам на них плевать. Вернее, плевать мне. А ей, судя по тому, как она до побеления прикусывает нижнюю губу и давит рвущийся наружу смех, не наплевать. Ей смешно, и до одури весело, и немного страшно. Она чувствует себя моей подельницей, соучастницей преступления, и от выражения её лица — заговорщического, шального, сияющего изнутри — мне хочется впечатать её спиной в ближайшую шершавую стену и целовать до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Но вместо этого я сжимаю зубы и тяну её за собой в густую тень, к боковому входу.

Третья половица слева скрипит с тех пор, как мне исполнилось семь. Я переступаю через неё не задумываясь, на глухом мышечном рефлексе, ногами, которые помнят анатомию этого дома лучше, чем голова. И она переступает тоже. Точно в мой след, шаг в шаг, тень в тень, как будто её тело без слов и подсказок прочитало мою пластику и скопировало её. От этой крошечной детали, от спонтанной, никем не запланированной синхронности у меня что-то с треском разъезжается в грудной клетке. Раздвигается, как расходятся рёбра при слишком глубоком, жадном вдохе, и образовавшийся вакуум немедленно, до краёв заполняется ею: отголосками её смеха, запахом мяты и остывающего костра, фантомным ощущением её пульса в моей ладони.

Лёха поворачивает голову ровно настолько, чтобы я понял — он видит. И ни миллиметром больше. Я коротко киваю, он неуловимо кивает в ответ.

Мы проскальзываем в дом. Она утыкается лбом мне между лопаток, шепчет, и её прерывистое дыхание прошивает ткань футболки, оседая прямо на коже горячим пятном:

— Он как камера видеонаблюдения. Только пугающе тактичная.

— Лёха видит абсолютно всё, что происходит в радиусе двадцати метров, — так же тихо отзываюсь я. — И девяносто девять процентов этой информации милосердно унесёт с собой в могилу.

Лестница на чердак узкая, крутая, как корабельный трап, с перилами из старой сосны. Ступени стонут под моим весом протяжно, по-стариковски скрипуче. На четвёртой ступеньке Мила сдаётся и смеётся, тихо, глупо, отчаянно зажимая рот тыльной стороной ладони. Это сдавленный, захлёбывающийся смех, который прорывается через нос и сквозь сжатые пальцы, который она физически не в состоянии погасить. Смех ребёнка, прокравшегося на цыпочках мимо спящих взрослых и не способного поверить в собственную немыслимую дерзость.