Она не отодвигается. Она подаётся назад, на мизерный сантиметр, невесомо, может быть, даже на уровне подсознания, не понимая, что творит. И этот единственный миллиметр делает со мной больше, чем любая женщина, которая когда-либо раздевалась передо мной целиком и ложилась в мою постель. Потому что этот жест — её выбор, добровольный, безоговорочный. И он обращён ко мне.

— Знаешь, что я сейчас собираюсь сделать? — говорю я прямо ей в волосы, вдыхая их прохладный запах. Мой голос звучит на октаву ниже, чем я планировал, с густой, царапающей хрипотцой, которую я уже не контролирую. — Я собираюсь тебя раздеть. Положить на эту кровать. И целовать каждое место на твоём теле, которое ты годами прятала под глухими куртками. Каждое, без единого пропуска, без исключений. До тех пор, пока ты не перестанешь считать, сколько их.

Её дыхание ломается, учащается резким рывком. Пульс на тонкой шее бьётся, как пойманная птица, и я чувствую жар этой бьющейся жилки губами, которые замерли в миллиметре от её кожи, намеренно не касаясь.

— А сколько их? — её сорванный шёпот вибрирует прямо в моих рёбрах.

— Понятия не имею. Именно поэтому мне придётся быть дьявольски основательным.

Я разворачиваю её к себе. Её глаза оказываются слишком близко — огромные, потемневшие, с расширенными до краёв радужки зрачками, в которых тонет лунный свет. Она смотрит на меня снизу вверх. Я вижу, как у неё дёргается кожа на шее, когда она судорожно сглатывает. Берусь за край моей футболки, надетой на неё, пропитанной моим привычным запахом и её новым, сладковатым теплом, и медленно тяну вверх. Огибаю белый лангет осторожно, с ювелирной точностью, потому что под этим гипсом два сломанных пальца, и я помню об этом каждую чёртову секунду, даже сейчас, когда мне кажется, что в моей голове не осталось ничего, кроме текстуры её кожи. Футболка бесшумно падает на дощатый пол.

Она стоит передо мной в одном белье. Луна делает её кожу серебряной, полупрозрачной, а тени от острых ключиц падают резкими, графичными штрихами. Я смотрю на неё, и воздух намертво застревает в горле, отказываясь идти в лёгкие. Я видел её тело двадцать минут назад, и мне мало, и я жадно изучаю каждый сантиметр: затаённую впадину над ключицей, крошечную родинку под левой грудью, подрагивающий живот. И розовые, наливающиеся пятна на внутренней стороне бёдер — следы от моих собственных пальцев, которые к утру неизбежно станут синяками.

От одной мысли об этих синяках, от осознания того, что моя жёсткая хватка останется на её нежной коже на несколько дней — невидимая для всего мира под одеждой, но известная нам обоим пульсирующим секретом, — низ живота наливается таким чугунным, диким жаром, что становится больно стоять.