И вот именно от этого звука моя кровь обрушивается вниз с таким чудовищным давлением, что по краям зрения начинает искрить и темнеть. Я глухо упираюсь лбом в шершавую балку. Стою. Не двигаюсь. Дышу так, словно пробежал кросс. Мне нужна пауза, физическая, срочная, критическая, потому что иначе я прямо сейчас разверну её на этой узкой лестнице, прижму к пыльным перилам и не дотащу до кровати.

— Что? — шепчет она, и в её вибрирующем шёпоте слышна улыбка.

— Ничего, — отвечаю я дереву балки, не открывая глаз. — Просто… мне слишком нравится, как ты смеёшься.

— Почему ты говоришь так, будто это что-то плохое?

— Ты недооцениваешь силу слова «слишком».

Она фыркает мне в спину. Её лоб снова упирается между моих лопаток, и я чувствую его каждой нервной клеткой — горячий, настойчивый маленький круг давления, от которого хочется зажмуриться до цветных кругов под веками и никогда не открывать глаз.

Чердак встречает нас ломаной геометрией скошенного потолка с потемневшими балками и слуховым окном, через которое луна забралась внутрь целиком, жёлтая, бесстыжая. Она заливает всё пространство густым молочным косым светом, в котором медленно, как планктон в тёмной тёплой воде, плавают редкие пылинки. Моя старая кровать. Металлическая спинка, полуторка, жёсткий матрас, который я поменял два года назад. Чистое постельное бельё, застеленное в прошлый приезд и ни разу не смятое: я тогда сорвался и уехал в тот же день, потому что тишина пустого дома давила на рёбра так, что нечем было дышать. А теперь дом не пустой. И воздух снова стал кислородом.

Мила стоит в центре прямоугольника лунного света. Босая, утопающая в моей чёрной футболке, ворот которой сполз на одно плечо, беззащитно обнажив острую ключицу и тонкую, натянутую ниточку бретельки белья. Подол едва достаёт до середины её бедра.

Я подхожу к ней сзади, когда она выглядывает в окно. Мои руки медленно, почти крадучись, ложатся ей на бёдра поверх ткани футболки. Я притягиваю её спиной к себе, миллиметр за миллиметром, давая её телу время осознать, принять и привыкнуть к каждому градусу сближения. Её затылок идеально ложится в выемку моей ключицы. Её лопатки раскрываются на моих напряжённых рёбрах, как створки раковины, а поясница вжимается в мой живот. Я кожей чувствую всю длину её тела вдоль своего, каждый изгиб, каждую дрожащую впадину. Моё возбуждение, которое весь этот долгий вечер было лишь фоновым, сдерживаемым гулом, сейчас превращается в тяжёлое, раскалённое, анатомическое давление, намертво прижатое к её пояснице. Спрятать это физически невозможно. Я и не пытаюсь.