Висок. Напряжённая надбровная дуга. Острая скула. Я веду по кости влажной нижней губой, приоткрытым ртом. Кожа под моими губами невероятно гладкая, пышущая жаром, с едва уловимым привкусом соли от высохшего пота. Линия челюсти — медленно, от уха к подбородку. И когда я добираюсь до беззащитной мочки, когда мой выдох касается её — обжигающий, влажный, целенаправленный, — она крупно вздрагивает всем телом. Эта судорожная дрожь проходит сквозь матрас, бьёт мне в локти и поднимается выше, оседая в плечах.

Я прикусываю мочку — на грани, на самом тонком лезвии ощущения, едва-едва. Её спина мгновенно отрывается от смятой простыни, выгибаясь красивой, натянутой дугой.

— Вот тут, — хрипло выдыхаю я ей прямо в ухо, и она слепо поворачивает голову мне навстречу, словно хочет впустить мой голос и моё дыхание ещё глубже. — Тут тебе нравится. Я запомнил.

Шея. Открытым ртом, с жадным нажимом, втягивая податливую кожу. Мокрый след от губ остаётся тёмной полосой, по которой ночной сквозняк из окна тут же проводит своим холодным пальцем. Она судорожно шипит сквозь стиснутые зубы от этого сумасшедшего температурного контраста, её бёдра рефлекторно сжимаются. Я опускаю тяжёлую ладонь ей на живот — широко, всей плоскостью, накрывая пространство от пупка до нижних рёбер, и мягко, но безапелляционно вдавливаю её в матрас.

— Лежи.

— Я физически не в состоянии просто лежать, когда ты вытворяешь это с моей шеей, — выдыхает она. И в её голосе сквозит настоящее, колючее раздражение, то самое, знакомое до боли, от которого она смешно фыркает и закатывает глаза. И мне от этого её возмущения становится так хорошо, так безумно, по-идиотски хорошо. Потому что это значит, что она не испугана, не замерла, как жертва, не терпит. Она злится на то, что я слишком медленный. Это та самая колючая Мила, которая называет меня невыносимым, и каждый раз вкладывает в это совершенно разный смысл.

— Можешь, — уверенно отзываюсь я ей в ключицу. — Просто сконцентрируйся на каждом месте, которого я касаюсь. По отдельности. И попробуй не думать о том, что будет дальше.

Ключица. Глубокая впадина, в которую идеально ложатся два пальца, нежная, пульсирующая ямка, где тень гуще, а полупрозрачная кожа тоньше бумаги. Целую. Задерживаюсь дольше нужного. Медленно провожу горячим языком, и шарик пирсинга скользит по краю кости. Она резко вскидывает бёдра.

Плечо. Внутренний сгиб локтя — влажно, тягуче, прямо по тонкой вене, которая чертит синюю реку под фарфоровой кожей. Она охает коротко, удивлённо, словно в темноте споткнулась обо что-то невидимое. Потому что она просто не знала, что здесь настолько чувствительно. Не знала этого про саму себя, про этот крошечный участок собственного тела, который существовал долгих двадцать лет и никогда, никем не был тронут. Я первый. И эта жгучая мысль прошивает меня от затылка до паха мощнейшим электрическим разрядом. Мой член судорожно дёргается, тяжёлый, до боли твёрдый, намертво вдавленный в матрас. Я до скрипа стискиваю зубы и с силой вжимаюсь бёдрами в постель. Мне нужно хоть какое-то трение, хоть какое-то сопротивление, чтобы прямо сейчас не сойти с ума.