Я беру её правую руку — здоровую, с длинными, тонкими пальцами и коротко остриженными ногтями. Прижимаюсь губами к запястью, ровно туда, где испуганной птицей колотится живой, сумасшедший пульс. Ладонь. Мягкая подушечка большого пальца. Я прохожу каждый палец по отдельности — обжигаю костяшки губами, скольжу языком по подушечкам. Медленно, предельно сосредоточенно, как слепой, впервые читающий самый важный в его жизни текст шрифтом Брайля. На безымянном пальце я замираю — влажно провожу языком по фаланге, а затем забираю его в рот целиком. Горячий, мокрый. Плотно обхватываю губами и сжимаю. Из её горла вырывается звук, который я не могу классифицировать ни по одной шкале: это не стон и не всхлип. Это что-то идущее из самой глубины грудной клетки — растерянное, покорное и бесконечно жадное одновременно. От этого звука внутри меня узлом скручиваются все внутренности, а в голове начинает пульсировать один-единственный слог, отбивающий ритм вместе с сердцем: ещё, ещё, ещё.

Левая рука. Спрятанная в громоздкий, неуклюжий лангет, забинтованная, с двумя здоровыми пальцами, сиротливо торчащими из гипса. Я целую каждый доступный миллиметр кожи вокруг жёсткой белой повязки. С такой оглушающей нежностью, от которой мне самому становится не по себе. Нежность вообще не мой язык. Не мой регистр. Я никогда не умел быть нежным, я умел быть эффективным, точным, жёстким. Но рядом с ней мои руки делают то, чему я их никогда не учил. Мой рот делает то, что ему не свойственно. Как будто моё тело знает о ней гораздо больше, чем мой воспалённый мозг.

Возвращаюсь к центру. Узкая грудная клетка. Рёбра, которые проступают под кожей при каждом её глубоком, судорожном вдохе. Пространства между ними. В каждую эту впадинку я бережно вкладываю поцелуй. Под левой грудью — родинка. Маленькая, бледная, почти незаметная. Я видел её там, на берегу озера, но не коснулся. А сейчас я не тороплюсь. Я целую её, и кожа здесь оказывается тоньше, шелковистее. От моего жаркого дыхания она мгновенно покрывается россыпью мелких, частых мурашек, бегущих по телу, как рябь по воде от брошенного камня.

Я дразняще обвожу её грудь губами. Медленно, по широкому кругу, по самому краю тёмной ареолы, намеренно не касаясь затвердевшего соска. Ещё один круг, чуть уже. И ещё один. Она нетерпеливо, с тихим злым выдохом толкает грудь мне прямо в лицо, требуя большего. И я отстраняюсь. И этот звук, этот маленький, хриплый, разочарованный рык, который она издаёт, когда мой рот исчезает, — это лучшая музыка, которую я слышал за всю свою жизнь. Я готов повторять этот садистский цикл до самого рассвета: приближаться и отступать. Только ради того, чтобы она продолжала издавать этот звук.