Я сижу на холодном песке и глупо улыбаюсь в экран. Глаза ощутимо щиплет, потому что Лиза — мой человек. Единственный близкий человек, который был у меня до появления Рэма. Сейчас она плачет там, в своём далёком холодном крае, я люблю её до безумия, и если бы могла, обняла бы так, что захрустели бы рёбра.

«А Олег?» — пишет она через минуту, возвращая меня в реальность. — «Никаких новостей пока?» «Нет. Да и думать о нём не хочется совсем». «Хорошо. Береги себя. И передай Рэму от меня… Нет. Ничего не передавай. Я ему сама всё скажу, когда-нибудь». «Что скажешь?» «Что он правильный человек».

Я счастливо улыбаюсь. Блокирую экран. Встаю, тщательно отряхиваю песок с джинсов. Солнце уже поднялось над макушками сосен, воздух заметно потеплел. Где-то там, за деревьями, на старой даче спит человек, к которому меня сейчас тянет магнитом.

Я иду обратно по тропинке. Корни, запах смолы, золотая мошкара в столбах света. Птицы орут много, громко, по-утреннему бессовестно. Мои шаги пружинят, сердце стучит ровно. Я думаю только о том, как сейчас тихо поднимусь по скрипучей лестнице на чердак, скользну под одеяло и лягу рядом, как его руки сами найдут меня во сне и притянут к себе, жадно, автоматически. И мне до боли хочется, чтобы так было завтра. И послезавтра. И через чёртов год.

Деревья расступаются. Впереди показывается знакомый забор, калитка, цветущие яблони. До крыльца остаётся метров двадцать.

— Думала, спрячешься от меня? Глупая.

Мир останавливается.

Он не замедляется и не искажается, как в кино, он просто с грохотом врезается в бетонную стену. В эту ледяную мёртвую паузу, в звенящее безвоздушное пространство между одним ударом сердца и следующим, вторгается голос. Голос, который я слишком хорошо знаю. Та самая вкрадчивая интонация, которая долгие месяцы звучала для меня как дружеская забота, а теперь звучит ровно тем, чем являлась с самого начала: шёлковой удавкой, которую медленно, с ласковой улыбкой затягивают на шее.

Олег стоит прямо на тропинке. Между мной и спасительной калиткой.

На нём тёмная ветровка, привычный городской рюкзак за спиной, джинсы, кроссовки, всё почти так же, как всегда. Почти как на лекциях. Почти как тот милый Олег, который носил мне горячий латте и шёпотом подсказывал ответы на семинарах. Но это «почти» рассыпается в пыль при первом же взгляде на его лицо, потому что он не тот. Он сломанный, искусственный, и я не понимаю, как могла быть настолько слепой, чтобы не видеть раньше того, что сейчас кричит и кровоточит очевидностью.

Тональный крем, который ещё вчера днём казался ровным слоем, сегодня сполз и лежит грязными пятнами на переносице и под глазами. Сквозь эту дешёвую штукатурку уродливо проступает багровый, синюшный, заплывший отёк сломанного носа, вздутый и неровный, с чёрно-жёлтыми полукружиями под глазами. Его глаза, те самые «добрые» глаза, сейчас красные по краям, с мутными жёлтыми белками.