Я слушаю этот бред, и земля буквально уходит у меня из-под ног. Потому что то, что он сейчас так буднично описывает, не любовь. Это не больная одержимость и даже не психоз в привычном понимании. Это математика. Это архитектурный проект. Идеальный чертёж, вычерченный с холодной садистской точностью инженера, проект, в котором мой липкий страх был просто дешёвым строительным материалом, моё одиночество — бетонным фундаментом, а его так называемая «забота» — стальными прутьями клетки, которую он методично, по кирпичику строил вокруг меня. С милыми ямочками на щеках и стаканчиком сладкого кофе в руках.

— Но ты не пришла ко мне, — его голос опасно твердеет, наливаясь свинцом. — Ты не рассказала мне ни о рисунках, ни о замке, ни о преследовании. Ты, сука, молчала! А потом внезапно нарисовался этот татуированный ублюдок на байке, и у тебя, как у дешёвой течной сучки, моментально снесло крышу. И мой идеальный план пошёл прахом.

Слово «сучка» бьёт меня по лицу наотмашь, как физическая пощёчина. Я судорожно отступаю ещё на один шаг назад.

— И когда я ночью стучал в твою хлипкую дверь, — продолжает он всё тем же рассудительным тоном, словно анализирует мелкий баг в программном коде, — я просто хотел тебя ещё немного дожать. Ещё чуть-чуть напугать. Чтобы рано утром ты в слезах позвонила мне, или написала, или просто посмотрела на меня на лекции с мольбой о помощи. Мне и в страшном сне не могло прийти в голову, что ты окажешься настолько феноменально тупой, пойдёшь и откроешь дверь посреди ночи!

Его слова падают в звенящий утренний воздух, как тяжёлые камни в колодец, и от каждого всплеска к моему горлу подкатывает новый приступ тошноты.

— Поэтому мне пришлось импровизировать по ситуации. И опять же, это полностью твоя вина. Твоя вина, что ты открыла! Твоя вина, что позвала его! И твоя вина, что он оказался за стенкой. Я ведь не знал тогда, что вы соседи. Мне стоило внимательнее проверить парковку перед домом, ведь его дурацкий байк постоянно стоял там. Это была моя ошибка. — Он смотрит прямо на меня, и в его мутных глазах нет ни капли раскаяния, только глухое раздражение педантичного перфекциониста, допустившего обидный математический просчёт. — Но больше я таких глупых ошибок не допущу.

Он делает два стремительных хищных броска ко мне. Я не успеваю отступить, не успеваю увернуться. Мои ноги, ставшие тяжёлыми и ватными, намертво прирастают к земле. Его рука стальной клешнёй впивается в мои волосы, собранные в растрёпанный хвост, сжимает их у самого основания черепа и с нечеловеческой силой дёргает назад. Резко. Жестоко. Моя голова запрокидывается так сильно, что хрустят шейные позвонки. Из глаз брызгают неконтролируемые слёзы, не от страха, а от простреливающей, ослепительной физической боли.