Но сейчас, глядя, как она смеётся, в моей куртке, с шампуром в руке, с сидром, от которого у неё порозовели скулы, я понимаю, что есть вещи, которые нужно произнести. Хотя бы один раз. Вслух. Чтобы они стали настоящими не только внутри моей черепной коробки.

Я разворачиваю её к себе. Она поднимает лицо, и в её больших, огромных глазах мелькает беспокойство, она считывает выражение моего лица и не может его классифицировать. Я беру её лицо в обе руки. Мои ладони закрывают её щёки целиком, и от того, какое оно маленькое в моих руках, у меня сжимается горло.

— Я тебя люблю, — говорю я.

Тихо. Просто. Три слова, от которых мне самому делается физически жарко, потому что я впервые произношу их, глядя человеку в глаза, и этот человек она.

Мила вскидывает брови.

— О, я знаю, — говорит она.

— Славно.

— Что это с тобой?

— Подумал, вдруг тебе это нужно знать.

— Вот как. Спасибо. — Она чуть наклоняет голову, не выходя из кольца моих ладоней, и смотрит на меня темвзглядом, в котором одновременно живут Мила и Ками, тихоня и динамит. — Раз уж такие разговоры, я должна уточнить: ты же знаешь, что я тебя тоже люблю? Потому что если ты, будучи единственным человеком, которого я к себе подпустила, и единственным, с которым я хочу находиться рядом, до сих пор этого не понял, нам предстоит серьёзный разговор.

— Я догадывался, — говорю я. — Но всё равно рад, что мы всё прояснили.

— Отлично. Потому что я люблю тебя, Артём, до одури, до онемения в пальцах. И если я каким-то образом заставила тебя сомневаться...

— Боже, нет. Заткнись. Ты невыносимая.

Она улыбается.

Я целую её. Медленно, в лоб, в переносицу, в закрытые веки. Она стоит, подставляя лицо, маленькая и бесконечно хрупкая в моих руках.

Где-то за нашими спинами Санёк прибавляет громкость. Дэн свистит. Лёха не поднимает головы от скетчбука, но его карандаш замирает на секунду, и я готов поспорить, что он сейчас рисует нас.

Я обхватываю Милу, прижимая к себе. Её голова утыкается мне в грудь, и я чувствую её дыхание сквозь футболку, ровное, спокойное, глубокое. Дыхание человека, которому больше не нужно бояться.

Вечер пахнет углями, бензином и цветущим шиповником. Бас из колонок Санька вибрирует в подошвах. Свора шумит, спорит, смеётся, живой, тёплый, несовершенный организм, который собрался сам собой из чужих одиночеств и назвался семьёй.

А у меня в руках стоит девушка, которая научилась не прятаться, и теперь сияет так ярко, что больно глазам, но отвернуться невозможно. Девушка, которая полюбила меня, которая доверилась, вложила в мою ладонь свою маленькую руку, и я держу её, потому что это самое ценное в моей жизни. И не отпускаю.