Маратик кивает.

— Я ещё не дал согласия, но уже решил. Это будет хорошая практика. Есть только один нюанс.

— И какой же?

— Проблематичные подопечные. Хотя, насколько я понимаю, речь идёт только об одном человеке, который подаёт большие надежды, но к которому трудно найти подход.

Мила откусывает мясо и наклоняет голову.

— О, я уверена, у тебя не будет с этим больших проблем. Не зря же ты прочитал столько книжек по психологии.

Маратик молчит секунду. Его пальцы аккуратно закладывают страницу.

— Я потому и прочитал столько книжек по психологии, —объясняет он, — мне сложно понять то, что вы понимаете на интуитивном уровне. То, что для вас очевидные чувства, для меня набор паттернов, без знаний о которых я просто перестану понимать, что происходит.

Мила смотрит на него долго, прямо, без жалости и без дистанции. За этот месяц она научилась разговаривать с Маратиком так, как не умеет больше никто, кроме, может быть, меня. Без обходных манёвров, без сахарной ваты, без попытки залечить то, что он не считает раной.

— У тебя что-то вроде аутизма? — спрашивает она. Без желания обидеть, без тени неловкости. Просто хочет понять.

Маратик снимает очки. Протирает линзу краем рукава, рассматривая её на свет. Надевает обратно.

— Если и так, то не классическое его проявление. Вполне вероятно, я где-то в спектре, — говорит он. — Но мне не так уж интересно, чтобы обращаться за диагнозом к специалисту, а мой интеллект на достаточном уровне, чтобы понимать — самодиагностика ни к чему хорошему не приведёт.

Мила кивает. Маратик возвращается к книге. Разговор заканчивается ровно там, где должен, без неловких пауз, без попыток утешить, без лишнего слова. Я наблюдаю за этим и думаю, что Мила обладает редким, ценным умением: она даёт людям быть такими, какие они есть. Не чинит, не переделывает, не лезет с отвёрткой в чужой механизм. Просто стоит рядом и кивает. И это ровно то, что Маратику нужно.

У Милы пиликает телефон. Она достаёт его, читает, и её брови сдвигаются. Она подходит ко мне, и я обхватываю её со спины, руки на животе, подбородок на макушке. Она привычно, бездумно вжимается лопатками мне в грудь, и от этой простой, бессознательной доверчивости у меня каждый раз перехватывает в рёбрах.

— Лиза, кажется, сильно разругалась с родными, — говорит Мила вполголоса, читая экран. — Хочет переехать.

— Сюда? — спрашиваю я.

— Не знаю, пока вроде не решила. Но было бы здорово, если бы мы могли с ней видеться.

— Тогда предложи ей. На первое время сможешь устроить её в своей студии.

Мила поднимает голову, задирая подбородок, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.