Пауза. Его губы касаются мочки уха — не поцелуй, просто касание, его рот на моей коже, тёплый, мокрый, с давлением нижней губы, и от него по телу проходит разряд такой силы, что я вскрикиваю коротко, сдавленно. Его пальцы на моём бедре сжимаются, и я слышу, как его дыхание спотыкается о мой звук, ломается, восстанавливается, ломается снова.

— Помнила, как я звучу, — говорит он, и каждое слово падает мне в ухо, как камень в колодец: с гулом, с эхом, которое расходится по всему телу, — когда говорю тебе, что сейчас сделаю. Помнила, как чувствуются мои руки. — Его ладонь проходит по моему бедру вверх, возвращается на талию, и этот маршрут ощущается как обещание, как черновик будущего прикосновения, контур, который он заполнит потом. — Помнила, что ты сама сказала «да». Трезвая. Глядя мне в лицо. Не в темноте за гаражами с яблочным сидром в крови.

Тишина.

Его лоб на моём виске. Ночного воздуха между нами не существует — есть только жар, запах бензина и его сердце, которое я чувствую через грудную клетку, через свои рёбра, и оно бьётся так быстро, что отдельные удары не различить, только гул, только непрерывная тяжёлая дрожь.

Потом он отступает.

Медленно. С усилием, которое я вижу в каждой мышце: как напрягается шея, когда он поднимает голову от моего виска, как двигаются плечи, когда отнимает грудь от моей, как его рука сползает с моей талии и пальцы разжимаются по одному, будто каждый отдельно не согласен уходить и его нужно убеждать. Его бедро уходит, и от потери давления, от пустоты на том месте, где только что было горячо и твёрдо и правильно, я издаю тихий, злой, жалкий звук, который означает «нет, верни», хотя я скорее умру, чем произнесу это вслух.

Он слышит. Его глаза закрываются на секунду, а челюсть сжимается.

— Не надо, — говорит он, и голос хрипит, как механизм на износе. — Не издавай такие звуки. Не сейчас.

— Какие?

— Такие, будто тебе плохо от того, что я отошёл.

— А если мне плохо?

Он открывает глаза. Смотрит — и я вижу, чего ему стоит этот полушаг: его руки висят вдоль тела и сжаты в кулаки, костяшки белые, предплечья напряжены. Между нами двадцать сантиметров воздуха, в которых помещается всё его желание, обозначенное натянутой тканью джинсов так однозначно, что он даже не пытается скрыть. И не стыдится. Стоит передо мной возбуждённый, с тёмным лицом, с сорванным дыханием, и не прячет ничего, и от этой открытости у меня перехватывает горло сильнее, чем от поцелуя.

— Мне тоже, — говорит он просто, без игры. — Но я лучше буду полчаса мучиться сейчас, чем увижу в твоих глазах утром что-нибудь, от чего захочу сдохнуть.