— Какие ещё звуки из тебя можно достать, — говорит он, и его голос падает ниже, до частоты, которую я чувствую не ушами, а грудной клеткой. — Медленно. По одному. Пока ты не забудешь своё имя.

Низ живота стягивает — горячо, влажно — я непроизвольно стискиваю его бедро своими, и его реакция мгновенная: глаза зажмуриваются, рот приоткрывается, из горла вырывается задавленный стон. Его бёдра толкаются вперёд рефлекторно, и через слои ткани я чувствую его, прижатого к моему бедру, и масштаб того, что я с ним делаю, становится конкретным, анатомическим. Член. Его член. Твёрдый, горячий даже через джинсы, и от знания, что это делаю я, моё тело, мой голос, моя неловкость, у меня темнеет в глазах и подгибаются колени.

Он замирает. Утыкается лбом мне в висок. Его дыхание, горячее, рваное, с хрипом, у самого уха, и от каждого выдоха волоски на шее встают и не ложатся.

Тишина длится три удара моего пульса. Четыре. Пять.

— Мила, — говорит он, и от этого единственного слова, произнесённого в сантиметре от моего уха, с такой хрипотцой, будто связки прогнали через ржавый металл, — у меня от этого в голове такое, что я не могу думать словами. Только картинками. И картинки не для приличного общества.

— Покажи, — говорю я и не узнаю собственный голос. Он низкий, тёмный, с той бархатной наглостью, которая принадлежит другой мне и которая впервые вышла наружу без микрофона и без аватара, без экрана между мной и миром.

Его тело вздрагивает целиком, от плеч до бёдер, одним длинным спазмом, и звук, который он издаёт, это уже не стон, а что-то ближе к рыку, утробному, раненому. Его рука на моём ребре скользит вниз — по талии, по бедру, пальцы сжимаются на внешней стороне, и он притягивает моё бедро к своему, плотнее, ближе, так что давление между нами становится невыносимым. Я стону в его шею — открыто, мокро, горячим ртом по жилке, которая пульсирует под его татуировкой, и чувствую, как от моего дыхания на его коже по его телу проходит крупная дрожь.

— Ты на третьей бутылке, — говорит он, и голос не похож на тот, что я знаю. Не ровный и насмешливый, не контролируемый. Сорванный и тёмный, с такой хрипотцой, будто связки уже сдались. — А я хочу тебя настолько, что это уже не желание. Это повреждение. И когда я первый раз коснусь тебя по-настоящему... — Он обрывает себя, стискивает зубы, и я чувствую, как двигается его челюсть у моего виска, как мышцы каменеют и отпускают, будто он перемалывает собственные слова, прежде чем выпустить. Начинает заново, тише, ближе к моему уху: — Когда это случится, ты будешь трезвая. Ты будешь знать, что делаешь. И ты будешь помнить каждую секунду. Потому что я хочу, чтобы ты помнила.