После моих слов Перов изменился в лице. Вся его уверенность и наглость слетела, а в глазах проступил страх. Понял, что, даже получив несуществующую «копию», я могу наделать столько картин голой Арины, сколько пожелаю. Но потом он взял себя в руки и попытался продолжить давить:

— Если у вас такая хорошая память, то для чего вы брали с собой картину?

— Чтобы закончить ее дома. Я говорил о том Арине Борисовне, — посмотрел я на девушку.

— Но вы не сказали, почему не могли этого сделать здесь, у нас! Как вы делали и раньше для других ваших заказчиков!

— Боюсь, в вашем доме я не смог бы сосредоточиться на работе, — отрезал я, покосившись на девушку.

Сказала она мужу о проявленной слабости или нет? Судя по легкому испугу на ее лице — такой небольшой нюанс она предпочла умолчать.

— Вы намекаете, что моя супруга могла вас совратить? — вскочил Николай Васильевич. — То, что она поддалась небольшой слабости и поцеловала вас, еще не говорит о ее ветрености!

А нет, ошибся я, все-таки рассказала. Но вот как подала. «Небольшая слабость». Лишь «поцеловала». А о том, что хотела продолжения, похоже, не упомянула. Ну так и я ее тогда «сдавать» не буду.

— Я о том, что находясь в вашем доме, я всегда был бы напряжен, что в любой момент мог кто-нибудь из слуг зайти по пустячному вопросу и увидеть холст. И то, что изображено на нем. В моей съемной комнате такая ситуация исключена.

А о том, что картину все-таки увидели, промолчу. И очень надеюсь, что и сестры нигде о том трепаться не будут. Перов поджал губы, не зная, что еще сказать. Но мне позиция оправдывающегося надоела.

— Скажите, а Борис Романович сказал вам, в чем случились у нас разногласия? Или предпочел умолчать о столь незначительных деталях? — мой голос был полон сарказма, что не понравилось Николаю Васильевичу.

— Не важно, что у вас случилось с моим тестем, — отмахнулся он. — Не смейте втягивать в ваш конфликт мою семью!

— Так это ваш тесть втягивает вас в наш конфликт! — рявкнул я, так как мне надоело слушать его бред. — Борис Романович вчера пытался наглым образом меня шантажировать. Угрожал рассказать всему обществу собственный домысел, который бы опорочил репутацию моей невесты и мою собственную. И в обмен на молчание требовал долю в предприятии нашей семьи! А когда я отказал ему, к вам примчался — гадости про меня говорить. И еще неизвестно к кому сходил. Видимо не дает покоя Борису Романовичу то, что не смог он защитить лжеца и клеветника Канарейкина, да к тому же компенсацию за моральный ущерб пошла мне в карман, а не в его!