Алексей попытался отвлечься, принялся читать редакционные записи, чтобы подготовить заметку к завтрашнему номеру, но не мог сосредоточиться. Все время вспоминалась Нинина комната: чашка, неразобранная кровать, платье на стуле. Будто человек исчез в одно мгновенье — между двумя шагами секундной стрелки.

За дверью снова послышались шаги. Медленные и очень осторожные. Алексей поднял голову от листков с записями. Кто-то двигался по коридору, а потом вдруг остановился. Повисла тишина, да такая, что слышно было, как в печной трубе гуляет ветер. Воронов встал и подошел к двери. И вдруг услышал совсем рядом, почти у самой стены тихий скрип. Словно кто-то осторожно нажал на половицу в самом неожиданном месте, там, где паркет никогда не скрипел обычно.

Алексей резко поднялся, за два шага преодолел комнату и распахнул дверь. Коридор был пуст. Лампочка под потолком едва заметно покачивалась. А в самом конце коридора, возле комнаты Нины, дверь была отворена и медленно качалась на петлях от сквозняка.

Туда-сюда. Туда-сюда. Будто из помещения только что вышли.

Лампочка качнулась в последний раз и замерла.

* * *

Утром квартира проснулась не от шума примусов, стука чайников и привычной утренней ссоры из-за воды — ко всему этому старый дом давно привык и принимал эти звуки как часть собственной жизни, — а от короткого женского вскрика, который внезапно прорезал тишину двора и оборвался так резко, будто кто-то зажал человеку рот ладонью.

Алексей мгновенно проснулся. Несколько секунд он лежал неподвижно, еще не понимая, что именно его разбудило, и только чувствуя то неприятное внутреннее напряжение, которое появляется раньше мысли, раньше страха и осознания беды.

Потом в коридоре затопали. Кто-то быстро пробежал мимо двери. Послышался голос Лизы:

— Господи… Нет…

И почти сразу раздался глухой окрик Федора:

— Не ходите сюда! Назад, говорю!

Алексей вскочил с кровати. За окном было удивительно ясно. Ночной дождь прекратился, но в еще мутном свете раннего утра двор-колодец выглядел особенно узким и глубоким, словно стены дома за ночь придвинулись еще ближе друг к другу.

Когда Алексей выбежал в коридор, жильцы уже толпились у выхода на лестницу.

Лидия Карельская стояла бледная, с накинутым поверх ночного халата пальто и дрожащей папиросой в руках. Она так и не прикурила ее, мяла пальцами, рассыпая табак. Виктор Михайлович торопливо протирал очки платком, хотя стекла у него были совершенно чистыми, и всё повторял шепотом: «Не может быть, не может быть…» Марфа Степановна сидела на табурете возле стены и беззвучно крестилась, и губы ее двигались быстро-быстро, как у заводной куклы. Лиза тихо, почти неслышно плакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела вниз, на лестницу таким взглядом, будто всё еще надеялась, что свершилась ошибка. Слезы текли по щекам, но она их не вытирала, а просто не замечала.