Редактор вдруг усмехнулся уголком рта:

— Дом старый, с историей.

— А без истории комнат уже не осталось?

— В Ленинграде? — редактор снял пенсне. — Здесь даже стены помнят больше, чем люди.

Он сказал это будто в шутку, но Алексей почему-то запомнил фразу.

Через час он уже шел вдоль Фонтанки.

Вода в канале была темной, почти черной, и отражала серое небо так, словно город висел вниз головой. По набережной спешили люди в поношенных пальто, мимо грохотали грузовики, пахло углем, керосином и весенней сыростью. Иногда среди этой новой, торопливой жизни вдруг проступало что-то прежнее — старинный фонарь, кованая ограда, лепнина над окнами, гипсовые маски где-то под крышами и тогда казалось, будто старый Петербург все еще здесь, просто прячется под новой вывеской времени.

Дом номер сорок семь стоял чуть в стороне от улицы. Высокий, потемневший от сырости, с тяжелой аркой и окнами, в которых отражалась мутная вода канала. Когда-то, подумал Алексей, здесь наверняка жили богатые люди. Из тех, кто ездил в экипажах, пил кофе из тонкого фарфора и никогда не задумывался, сколько стоит керосин.

Теперь дом выглядел усталым. В арке пахло кошками, мокрыми дровами и чем-то кислым. Во дворе-колодце таял грязный снег, натянутые между окнами веревки с бельем провисли от влаги, а наверху, на четвертом этаже во флигеле, кто-то играл на расстроенном пианино.

Алексей уже хотел спросить дорогу, когда из двери пристройки вышел высокий мужчина в старом ватнике.

— Вы к кому? — спросил он.

Голос у него был хриплый, будто простуженный.

— Мне комнату дали. Вот ордер.

Мужчина внимательно посмотрел на бумагу, потом на самого Алексея.

Лицо у него было морщинистое, тяжелое, с глубокими складками у рта. Не старик еще, но из тех людей, которых жизнь старит быстрее времени.

— Новенький, значит, — сказал он. — Ну, идите за мной.

Он взял чемодан Алексея так легко, словно тот ничего не весил.

— Федор, — представился он уже на лестнице. — За домом присматриваю.

Лестница была широкая, но темная. На площадках стояли сундуки, детские санки, ведра, старые стулья. Все это барахло удивительно контрастировало с кованными балясинами лестничного ограждения. Когда-то, здесь, вероятно, лежал пушистый ковер, и лестница была светлой и чистой. А сейчас по ней, как по открытой книге можно было прочесть все десять лет прошедшие с той роковой даты. Из-за дверей доносились голоса, запах табака и густые ароматы съестного — супа, зажаренного луком, и кислого хлеба.

Дом жил густо и тесно.

На втором этаже Федор остановился.

— Здесь.

Он открыл дверь длинного коридора, и Алексея сразу окутал другой воздух — теплый, кухонный, пропитанный керосином, чаем, человеческим жильем. Где-то в глубине квартиры засмеялась женщина. Хлопнула дверь. Кто-то быстро прошел по коридору. Коммунальная квартира встретила его шумом чужой жизни.