Ты умеешь плакать — ты скоро умрешь Кто-то пишет на стенах — он скоро умрет У нее есть глаза — она скоро умрет Скоро станет легко — мы скоро умрем Кто-то пишет на стенах — он скоро умрет Пахнет летним дождем — кто-то только что умер У них есть, что сказать — они скоро умрут Кто-то тихо смеется — я скоро умру!.. [12]

Да ведь я и в самом деле умру, с ужасом подумал Бычара. Как я буду без нее жить?

Он выплюнул под ноги окурок сигареты, сразу же закурил еще одну. Его трясло.

Могла бы спасти водка, но, как назло, не было ни копейки денег, и вокруг никто не наливал. Бычара еще постоял немного с глупым видом, слушая песни, и поплелся домой.

Дома было темно, холодно и тихо. Мать, конечно же, еще на работе. Сам Бычара после окончания школы так и не нашел работу, которая ему бы понравилась. Вся его жизнь в последние недели сконцентрировалась в миниатюрной девушке с капризным детским личиком, носившей в ухе английскую булавку в качестве серьги.

— Я мог бы умереть за тебя, — сказал он пустой комнате, — а ты…

От сиплого звука собственного голоса ему стало страшно. Бычара вышел на кухню и сунул нос в холодильник. На сковороде свернулись желтыми червячками вчерашние макароны. В морозилке белели обледенелые кости неизвестного происхождения (из чего только мать варит суп!). Есть не хотелось. Бычара распахнул шкаф и раскидал в стороны пачки с макаронами и гречкой. В глубине пряталась материна заначка на день рождения — початая бутылка «Вазисубани». Наплевав на грозящий скандал, парень залпом выпил содержимое бутылки, в три глубокие затяжки выкурил сигарету и вернулся в комнату.

По животу прокатилась горячая волна — но вопреки ожиданиям легче не стало. Стало хуже, черт возьми!

НИКОГДА ОНА НЕ БУДЕТ ТВОЕЙ.

Он в смятении обежал несколько раз комнату по кругу и упал на пыльный ковер.

Может быть, она уже дома?

Бычара подполз к старенькому телефонному аппарату, без особой надежды набрал номер Спички. Пластмассовый диск с рокотом крутился под его пальцами.

— Алло?

О, этот нежный, чуть хриплый голосок!

— Спиченька, — пробормотал Бычара, — пожалуйста, только не бросай трубку.

— Господи, это опять ты!

— Ну, послушай же…

Девушка вздохнула:

— Что ты можешь мне нового сказать? Я уже на стену Цоя из-за тебя боюсь приходить.

Обида и злость вцепились друг в друга и принялись, рыча, кататься внутри Бычары — но он нечеловеческим усилием удавил в себе позывы к грубости.

— Никто никогда не будет любить тебя так, как я. Хочешь — я вырву сердце из груди и пришлю тебе по почте? Хочешь — я сцежу всю кровь по капле за тебя?