Но я терпел. Смотрел в зеркало и видел, как на моей груди постепенно проявляется узор. Сложный, многослойный, живой. Синие линии светились в полумраке, пульсируя в такт моему сердцу.

Четвертая игла была из нефрита — зеленая, как весенние листья. Она была самой мягкой из всех, и боль от нее была не острой, а глубокой, ноющей, словно старая рана. Кремень использовал ее для мелких деталей, для тонких штрихов, что заполняли пространство между основными линиями.

И наконец, пятая игла — из горного хрусталя. Прозрачная, почти невидимая. Когда она коснулась моей кожи, я почувствовал не боль, а холод. Ледяной, пронизывающий, доходящий до самых костей. Это было ощущение погружения в зимнюю реку, когда вода вышибает дыхание и сковывает движения.

Кремень работал молча, полностью сосредоточенный на процессе. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как на его лбу выступили капли пота. Это требовало от него невероятной концентрации — не только физической точности, но и постоянного потока эссенции. Он вкладывал в каждую линию частицу своей силы, своей воли, своего опыта.

Время потеряло всякий смысл. Я не знал, сколько прошло — час, два, может быть, больше. Боль стала постоянной, фоновой, словно шум дождя за окном. Я перестал бороться с ней и просто принял ее как часть себя.

И вдруг Кремень остановился. Он отложил последнюю иглу и отступил на шаг назад, тяжело дыша.

— Базовый контур готов, — сказал он хрипло. — Теперь самое важное.

Я посмотрел в зеркало и увидел результат его работы. На моей груди, прямо над сердцем, красовался сложный узор. Внешний круг, внутренний квадрат, восемь линий направлений, центральная точка. Все это было выполнено с ювелирной точностью, каждая линия была ровной и четкой. Синие чернила светились слабым светом, пульсируя в такт моему сердцу.

Но это была только основа. Только скелет того, чем должна стать татуировка.

— Теперь смотри, — прошептал Кремень. — Смотри и не моргай. Твоя эссенция должна завершить работу.

Он положил обе ладони на мою грудь, по обе стороны от татуировки. Его руки были горячими, почти обжигающими. Я почувствовал, как его эссенция начинает перетекать в меня — мощная, тяжелая, непоколебимая, как сама земля. Она вливалась в контур татуировки, наполняя каждую линию, каждый миллиметр узора.

И тогда произошло чудо.

Татуировка вспыхнула. Не ярким светом, а тусклым свечением — но не золотистым, как я ожидал. Свет был странным, двойственным. Синий и серебристый переплетались друг с другом, создавая причудливые узоры. Линии засветились, стали живыми, и я почувствовал, как они начинают двигаться.