— Езжайте, Владимир Тимофеевич. Здесь все будет в порядке. Можете на меня положиться.

— Спасибо, Лида, — поблагодарил ее и выскочил из квартиры.

До отправления Красной стрелы оставалось ещё три часа. Мы уже подъехали к вокзалу, когда зазвонил телефон. Я снял трубку, Николай тактично вышел из машины и стоял рядом. Звонил Удилов.

— Владимир Тимофеевич, сейчас состоялся интересный разговор по поводу вас. С Леонидом Ильичом. Еще несколько членов политбюро присутствовали. Небольшое совещание, — сообщил он.

— Слушаю, Вадим Николаевич. Что-то, связанное с концертом?

— Нет, обсуждали вопрос вашей дальнейшей работы, — поспешил ответить Удилов. — Просто хочу сообщить, что принято решение более рационально использовать ваши знания и способности.

— Предисловие такое, будто вы собираетесь меня уволить, — хмыкнул я.

— Напротив. Я с трудом уговорил оставить вас в КГБ до завершения некоторых дел. Вы же не забыли о папке в вашем сейфе? — спросил он.

— Не забыл.

— Отлично. Так вот, Владимир Тимофеевич, как завершите с тем делом, сразу будете переведены на новую должность. Займетесь наукой в прикладном ее значении.

— А конкретнее? — я хотел бы получить больше информации, но Удилов ответил кратко:

— Конкретнее по возвращении из Ленинграда поговорим. Пока же могу только сказать, что все секретные объекты будут под вашим кураторством. А пока успеха вам в Питере, — пожелал он.

— Понял, Вадим Николаевич, спасибо, — ответил ему и положил трубку.

Пока шел на перрон, размышлял, что бы это значило? Перевод обозначился в моей жизни неожиданно, в Комитете так дела не делаются, спонтанных решений не принимают никогда, если эти решения не касаются оперативной работы и непосредственного действия. Проводят собеседования, причем несколько. Рассматривают кандидатуру со всех сторон. Если кураторство идет от Центрального Комитета, то должны были состояться серьезные беседы как минимум с Черненко и Капитоновым. Если бы вопрос перевода рассматривался заранее, Капитонов первый бы прибежал доложить. Ну — или хотя бы намекнуть, как он это умеет — сказал бы много, ничего при этом конкретного не сказав, но информацию бы донес.

Почему-то вспомнился сон Светланы и я, хоть и не был суеверен, поежился: сон в руку? Неприятное предчувствие царапнуло душу. Захотелось вернуться назад, на Лубянку и серьезно поговорить с Удиловым. Или, в крайнем случае, задать вопрос Брежневу. Леонид Ильич всегда со мной был откровенен. А в Ленинград вылететь позже.

Но, встряхнувшись, сказал себе: «Надо решать проблемы по мере их поступления».