— Жоруан! Жоруан! — скандировали трибуны. — Жо-ру-ан!

У деревянного выступа, где стояли глашатаи, громко провозгласил зычным голосом кличмейстер — ведущий игр:

— И у нас есть победитель! Жоруан Горелый! Южанин, одолевший в честном бою Ксарра из Пустошей!

Южанин тем временем красовался, подняв руки вверх. Он сделал широкий взмах мечом, будто снова разрубил в воздухе невидимого врага, затем подошёл к стене арены, над которой возвышалась ложа императорской семьи, сжал кулак у груди и поклонился.

Толпа неистовствовала.

А кличмейстер, перекрикивая этот рев, продолжал своё:

— А теперь, уважаемые жители столицы и гости нашего славного города… вас ждёт незабываемое зрелище!

Толпа притихла, в ожидании завернув головы на ведущего.

— Сейчас на арену выйдет… варвар!

Толпа взорвалась шумом с бешеным неистовством. Крики, свист, улюлюканье — всё смешалось в один гул, от которого дрожал воздух.

Кличмейстер поднял руку, требуя внимания, и продолжал, гремящим голосом, уже привычно перекрывая рев тысяч глоток:

— Этот варвар был захвачен во время славного похода нашей когорты на земли Севера! Он единственный пленник, которого удалось доставить живым нашим доблестным воинам!

Толпа визжала от удовольствия.

— Убить его! — орали с трибун.

— Дикаря на песок!

— Собаке — собачья смерть!

Кличмейстер снова взмахнул рукой:

— Мы благодарим Жоруана! Желаем ему дальнейших побед и просим удалиться, ибо настает время следующего поединка!

Толпа взревела вновь, требуя крови.

Жоруан стоял на аренe, чувствуя, как внимание публики начинает перетекать к другому зрелищу, и это ему явно не нравилось. Он ещё хотел покрасоваться перед толпой, наслаждаясь ее восхищением, хотел ловить взгляд императрицы и ее прекрасной дочери.

И тут он сжал губы, обвёл взглядом публику и выкрикнул:

— Я готов биться против варвара! Я!

Он, сделав широкий жест мечом, припал на одно колено перед императорской ложей.

— Ваше благостинейшество… Кассилия Сорнель… позвольте мне выступить против него!

Я отметил эту странность. Император сидел рядом, но Жоруан обращался именно к его супруге, к императрице.

Стайка служанок чуть расступилась, и я впервые смог рассмотреть императрицу. Белые, словно сотканные из лунного света, волосы ниспадали на плечи, черты лица точеные, острые, будто вырезанные из мрамора искусной рукой резчика, кожа бледная, а взгляд холодный, как тот самый мрамор.

Император же рядом выглядел… немного нелепо. Одутловатое лицо, чёрные усики, от которых он казался юнцом, хотя виски уже давно серебрились. На фоне супруги он смотрелся тенью, случайно оказавшейся рядом с монументом.