— Я сказал — завтра, — медленно произнёс архонт. Тон не терпел возражений.
Он резко вытянул руку со стилетом, нацелив острие в единственный глаз Урхана. Тот взвизгнул и попятился.
— Да-да! — заскулил надсмотрщик. — Конечно, благостин! Я передам Чёрному Волку… передам устроителю игр… передам вашу просьбу владельцу Кровавого Круга…
— Ты не понял, смерд… Это не просьба. Это приказ. И Чёрный Волк подчинится.
Архонт убрал стилет, даже не взглянув на одноглазого, а тот с облегчением выдохнул.
При имени «Чёрный Волк» я уловил едва заметное движение на лице архонта. Тень, что легла на его рубленые черты, словно напомнив о чём-то неприятном. Он скривился так тонко, что никто, кроме меня, этого не заметил.
И в этом жесте было что-то своё, тайное. Будто имя владельца арены связывало их общей историей, которой Вархан Серрос предпочёл бы не касаться. Даже его власть и влияние не стирали этой тени.
Потому что Чёрный Волк — не простой горожанин. Не обычный воротила, нажившийся на боях и драках. Это был устроитель имперских игр. Человек, ради зрелищ которого приезжали знатные роды со всей Империи. И главное, император и императрица лично были к нему благосклонны. Его слово на Кровавом Круге звучало почти так же весомо, как слово в Совете Архонтов.
Вархан Серрос понимал, что арена — не просто место бойни и зрелищ. Это символ Империи. Столп, на котором держится власть.
Дай плебеям зрелищ, и они станут тише. Заставь их ждать игр, и они забудут о голоде, налогах и тяжёлой работе. Пока кровь льётся на песок, недовольство гаснет само, а покорность растет.
Глава 3
Пока с купленной степнячки снимали оковы, чтобы отправить по адресу, архонт развернулся и удалился вместе со своей охраной. Одноглазый Урхан дождался, пока кромники скроются за рыночной площадью, после чего подошёл ко мне и прошипел прямо в ухо, так близко, что я почувствовал смрад его гнилых зубов:
— Помни мою доброту, варвар.
Он оскалился желтыми зубами, как у старого бобра.
— Я только что отсрочил твою смерть, пёсий сын, — процедил он, явно довольный собой.
— Ты не обо мне пёкся, плёточник, — бросил я холодно. — Ты защищал свой навар. Ведь мёртвого раба никто не купит.
Урхан вздрогнул, словно я ударил его словом.
— А… значит, всё-таки говоришь на нашем, — просипел он, таращась на меня единственным глазом. — Откуда? Откуда ты знаешь язык, гельд?
Он хотел еще что-то спросить, но не успел. На невольничий рынок пришёл другой человек.
Он шагал неторопливо и мягко, будто старый лис, начавший охоту. На нём были лёгкие кожаные доспехи из воловьей кожи прекрасной выделки. Из оружия — только кинжал на поясе.