Я молчал.

За окном тянулись сопки, и я смотрел на них, не зная, что ответить. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, незнакомое. Я ведь привык, что люди вокруг — фигуры на доске. Вопила, Руслан, Зорин, эти трое в грязи. Ресурсы, угрозы, инструменты. Я просчитывал их, использовал, обходил. А тут рядом сидела девчонка, которая только что вывернула передо мной наизнанку самое страшное, что у неё было, — и просила взамен не помощи, не защиты, а просто узнать меня. По-человечески. И я вдруг понял, что давно, очень давно никто не хотел узнать именно меня. Не мои прогнозы, не мои кулаки, не то, чем я могу быть полезен. А просто — кто я.

В той, первой жизни так смотрела на меня жена. В самом начале, когда мы ещё были молодые и нищие, и всё было настоящим. Потом это куда-то ушло — растворилось в быте, в деньгах, в моей вечной гонке. А тут это вернулось. От чужого человека, в чужой машине, на чужой дороге.

И от этого стало одновременно тепло и тоскливо.

Я повернулся к ней. Хотел отшутиться, отделаться общими словами — привычка, броня. Но наткнулся на её взгляд — прямой, открытый, ждущий — и понял, что отшутиться не смогу. Не имею права. Она мне доверила своё. Будет нечестно отделаться пустышкой.

И я заговорил.

Не про главное, конечно. Про попаданство, про Комитет, про Токио я промолчал — эти двери остались наглухо заперты. Но всё остальное вдруг полилось само, будто прорвало.

Рассказал про родителей — про отца с его вечной «Правдой» и футболом, про мать, тихую библиотекаршу. Про то, что поступил на стоматолога, а на самом деле грызёт изнутри другое: вырваться. Дальше, шире, за пределы этого тесного серого мира, где всё расчерчено на пятилетки и заранее известно на сорок лет вперёд. Сам не очень понимал куда — но тянуло так, что зубы сводило.

Потом как-то незаметно перешёл на бокс, на ринг, на то странное спокойствие, которое приходит, когда вокруг хаос, а ты вдруг трезв и собран.

А потом — сам не знаю, как это вышло, — заговорил про неё. Про Лену.

Про то, что была девчонка. До интерната, ещё дома. Что год меня не было — учился под Москвой, в закрытой школе. Что писал ей оттуда письма, аккуратные, выверенные, по одному в месяц, сколько разрешали. И что ни на одно не получил ответа. Ни строчки. А на Новый год, когда дали один-единственный звонок домой, дозвонился до неё — и услышал чужой, холодный, кислый голос, будто говорил с незнакомкой, которой я в тягость.

— И самое поганое — даже не знаю, что случилось, — глухо сказал я, глядя в окно. — Может, другого встретила. Может, просто устала ждать непонятно кого, кто пропал невесть куда. А может, родители отговорили. Я ведь так и не понял. Просто была — и нет. Как отрезало.