Я усмехнулся, криво.

— Глупо, да? Сижу тут, взрослый вроде парень, кулаками троих раскидал — а из-за девчонки, которая мне даже не отвечает, до сих пор внутри что-то ноет. Обидно. Не за то, что бросила. А за то, что вот так — молча. Не объяснив. Будто меня и не было вовсе.

Я осёкся. Понял, что сказал куда больше, чем собирался.

Но Марина не ахнула, не полезла с расспросами, не стала жалеть. Просто слушала — серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось всё легче, а слова шли уже сами, без оглядки и без брони.

Только в какой-то момент я поймал себя на странной мысли. Что говорю про Лену — а смотрю на Марину. И что они, чёрт побери, и правда похожи. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Будто судьба, отняв одно, тут же сунула под нос почти такое же — на, держи, только попробуй не запутаться.

А Марина слушала. Не перебивала, не ахала, не лезла с глупыми вопросами. Просто слушала — серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось ещё легче.

За разговором дорога съелась сама собой. За окном уже потянулись хабаровские окраины — знакомые пятиэтажки, трамвайные пути, тяжёлый серый Амур вдалеке.

«Волга» свернула на улицу Ленина и плавно затормозила у красивого сталинского дома с лепниной — из тех, где селили городское начальство.

— Приехали, Марина, — обернулся Михалыч.

Она не торопилась выходить. Помедлила, всё ещё не отпуская мою руку, потом посмотрела на меня — прямо, без тени кокетства.

— Зайдёшь? — просто спросила она. — Хоть чаю выпьешь с дороги. Родителей нет, оба на работе. А мне как-то... не хочется так сразу прощаться.

Я посмотрел на неё. Потом на этот нарядный сталинский дом. И мысленно вздохнул.

«Игорь, ну куда ты лезешь, — устало проворчал внутренний голос. — Племянница секретаря горкома, дочь твоего же будущего декана. Своих заморочек выше крыши».

— Зайду, — сказал я

Тяжелая, обитая кожей дверь элитной номенклатурной «сталинки» в самом центре Хабаровска бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая гул улицы и шелест сентябрьского ветра.

Поднимаясь по широким, застеленным чистыми ковровыми дорожками ступеням на четвертый этаж, я мысленно готовился к худшему. В моей голове уже крутилась классическая картина элитного советского «богатства» образца $1980$-х годов. Я ожидал увидеть стандартный, набивший оскомину музейный натюрморт: тяжелая, лакированная трехметровая «стенка» югославского производства, до отказа забитая неподъемным хрусталем, пыльные шерстяные ковры с аляповатыми узорами на полу и на стенах, дефицитный цветной японский телевизор на полированной тумбе, ну и «видик» в качестве главного алтаря семейного благополучия. Плюс неизменный запах старого паркета, нафталина и казенной роскоши.