Марина резко замерла на полушаге. На её лице промелькнул самый настоящий, искренний девичий испуг. Вся напускная светская уверенность испарилась в секунду. Она явно не ожидала, что вместо шумной тусовки её так прямолинейно позовут в семейное гнездо.

— Нет, — быстро замотала она головой, нервно поправляя ворот костюма. — Нет, Игорь, я боюсь! Давай как-нибудь позже. Я ведь ещё и старше тебя, да и ты из-за меня из этого чёртова колхоза с треском вылетел... Вдруг твоя мама что-то не то подумает? А бабушка? Она же меня сразу как под рентгеном просветит!

Я невольно снисходительно хмыкнул, глядя на её растерянное, густо покрасневшее лицо:

— Та-а-ак. И это мне говорит будущий хирург? Или, может, грозный кардиолог, который через пару лет будет хладнокровно резать людей на операционном столе? Ну-ну. Испугалась знакомства с моей бабушкой.

— Игорь! — она жалобно, с какой-то детской мольбой посмотрела мне в глаза, коснувшись пальцами рукава. — Пожалуйста, ну не смейся. Хочешь — просто в машине посидим? Или покатаемся немного?

— М-м-м, покатаемся, — я мечтательно закинул голову, глядя на первые загорающиеся звёзды. — Поцелуйчики в полумраке, обнимашки на заднем сиденье... А может, и ещё что-нибудь интересное сообразим?

Я умышленно сгущал краски, откровенно забавляясь её реакцией.

— Фу, пошляк! — Марина вспыхнула и несильно, но ощутимо толкнула меня кулачком в плечо. — И не думай даже! Я вообще-то целый час дома собиралась, красилась, впечатление произвести хотела! А ты всё к одному сводишь.

— Ну почему же сразу «к одному»? — я улыбнулся, примиряюще перехватив её тёплую ладонь. — На меня ты впечатление уже произвела. Причём такое, что до сих пор в глазах рябит от этой красоты.

Марина резко остановилась и посмотрела на меня с такой победоносной, чисто женской ухмылкой, что я невольно напрягся.

— Да при чём тут вообще ты, Пахомов? — торжествующе произнесла она, вздёрнув подбородок. — Твоя оценка мне и так понятна. Дело в другом. Там, куда мы идём, — твои друзья. И друзья твоей драгоценной Ленки, по которой ты, как мне кажется, всё ещё сохнешь. Вот они-то своими глазами меня и увидят. И тут же побегут докладывать твоей комсомольской активистке, какая женщина теперь рядом с тобой. И всё. После этого у твоей Ленки против меня не останется ни единого, даже самого призрачного шанса. Шах и мат.

Я открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь циничную, разбивающую её иллюзии фразу из своего богатого опыта двадцать первого века, но от неожиданности и масштаба этой тактической схемы только глухо закашлялся.